Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Женский портрет

ModernLib.Net / Джеймс Генри / Женский портрет - Чтение (стр. 7)
Автор: Джеймс Генри
Жанр:

 

 


      – Вот именно. Вы всячески изводите меня. Одно утешение – я возмущаю все ваши предрассудки.
      – Помилуйте! Какие предрассудки? У меня, к несчастью, нет ни единого предрассудка. Перед вами человек абсолютно нищий духом.
      – Нашли чем хвастаться! У меня их тьма, и преприятнейших. Конечно, я мешаю вам флиртовать, или как это там у вас называется, с вашей кузиной. Но меня это мало трогает. Зато я оказываю ей добрую услугу – помогаю разобраться в вас до конца. Она увидит, как мало в вас содержания.
      – Да-да, вы уж разберитесь во мне, прошу вас! – воскликнул Ральф. – Так мало желающих взять на себя столь тяжкий труд.
      И, взявшись за этот труд, мисс Стэкпол не жалела усилий, прибегая, как только ей предоставлялась такая возможность, к наиболее естественному в таких случаях способу – к опросу. На следующий день погода испортилась, и Ральф, желая как-то развлечь гостью в пределах дома, предложил осмотреть картины. Генриетта расхаживала по длинной галереи, а сопровождавший ее Ральф указывал на все лучшее, что составляло коллекцию его отца, называя художников и разъясняя сюжеты. Мисс Стэкпол глядела на картины молча, никак не выражая своего мнения, и Ральф с благодарностью отметил про себя, что она не исторгает штампованных возгласов восхищения, которые так охотно расточали другие посетители Гарденкорта. Надо отдать справедливость молодой американке – она не была падка на трафаретные фразы; говорила вдумчиво и небанально, хотя порою напряженно и чуть выспренно, словно образованный человек, объясняющийся на чужом языке. Уже потом Ральф узнал, что когда-то она вела раздел по искусству в одном заокеанском журнале, однако, несмотря на это обстоятельство, в ее карманах не водилось разменной монеты восторгов. И вот, после того как он подвел ее к очаровательному пейзажу Констебля, она вдруг обернулась и принялась, словно картину, разглядывать его самого.
      – Вот так вы и проводите время? – спросила она. – Я редко провожу его столь приятно.
      – Оставьте. Вы знаете, о чем я говорю, – у вас нет постоянного занятия.
      – Ах, – сказал Ральф, – перед вами самый большой в мире бездельник.
      Мисс Стэкпол перевела взор на Констебля, и Ральф привлек ее внимание к висевшей тут же небольшой картине Ланкре, изображавшей юношу в алом камзоле, чулках и брыжах; прислонившись к пьедесталу, на котором стояла статуя нимфы, он играл на гитаре двум дамам, сидящим на траве.
      – Вот мой идеал постоянного времяпрепровождения, – сказал Ральф.
      Мисс Стэкпол снова обернулась, и, хотя глаза ее были устремлены на картину, Ральф заметил, что она не уловила, в чем смысл сюжета; она обдумывала куда более важный вопрос.
      – Не понимаю, как вас не заест совесть.
      – У меня нетсовести, дорогая мисс Стэкпол.
      – Советую ее обрести. Она вам понадобится, когда вы в следующий раз вздумаете поехать на родину.
      – Мне, скорее всего, уже не придется туда поехать.
      – Что, стыдно будет там показаться?
      Ральф помедлил с ответом.
      – У кого нет совести, – сказал он с мягкой улыбкой, – у того, надо полагать, нет и стыда.
      – Ну и самомнение у вас, однако! – заявила Генриетта. – Вы считаете, что хорошо делаете, отказываясь от родной страны?
      – От родной страны нельзя отказаться, как нельзя отказаться от родной бабушки. Ни ту ни другую не выбирают – они составляют неотъемлемую часть каждого из нас, и уничтожить их нельзя.
      – То есть вы пытались, но у вас ничего не вышло? Интересно, как к вам относятся здесь.
      – Англичане от меня в восторге.
      – Потому что вы подделываетесь к ним.
      – Ах, – вздохнул Ральф. – Согласитесь отнести мой успех, хоть частично, за счет врожденного обаяния.
      – Не вижу у вас никакого врожденного обаяния. Если оно и есть, то заимствованное – по крайней мере, живя здесь, вы немало потрудились, чтобы его позаимствовать. Не скажу, что вам это удалось. Я, во всяком случае, не придаю такому обаянию цены. Займитесь чем-нибудь стоящим, вот тогда нам найдется, о чем поговорить.
      – Превосходно. Только научите меня, что мне делать.
      – Прежде всего вернуться на родину.
      – Вернулся. А потом?
      – И сразу найдите себе серьезное занятие.
      – В какой области?
      – Да в какой угодно. Лишь бы это было настоящее дело. Придумайте что-нибудь новое, возьмитесь за какую-нибудь большую работу.
      – И ее так легко найти? – спросил Ральф.
      – Конечно, если принять это близко к сердцу.
      – Ах к сердцу, – сказал Ральф. – Значит, все зависит от моего сердца…
      – А что, сердца у вас тоже нет?
      – Было. Еще несколько дней назад. Но с тех пор его у меня похитили.
      – В вас нет ни капли серьезности, – сказала мисс Стэкпол, – вот в чем ваша беда.
      При всем том несколькими днями позже она снова позволила ему завладеть своим вниманием и на этот раз попыталась: объяснить его загадочные выверты новой причиной.
      – Я поняла, в чем ваша беда, мистер Тачит, – сказала она. – Вы считаете, что слишком хороши для брака.
      – Я считал так, мисс Стэкпол, пока не встретил вас. – отвечал Ральф. – С тех пор я стал считать иначе.
      – Фу, – фыркнула Генриетта.
      – Я стал считать, что недостаточно хорош, – закончил Ральф.
      – Женитьба сделает вас другим человеком. Не говоря уж о том, что жениться – ваша обязанность.
      – Ах, – воскликнул молодой человек, – в жизни столько обязанностей! Неужели и жениться нужно по обязанности?
      – Конечно. Вы этого не знали? Все люди должны вступать в брак.
      Ральф помолчал – неужели он обманулся? Некоторыми своими чертами мисс Стэкпол как раз начинала ему нравиться. Если она не была очаровательной женщиной, то по крайней мере «высокой пробы». Ей не хватало своеобразия, зато, как сказала Изабелла, ей нельзя было отказать в смелости. Она входила в клетки и, как заправский укротитель львов, взмахивала хлыстом. Она казалась ему неспособной на пошлые ухищрения, меж тем в этих последних ее словах прозвучала фальшивая нота. Когда незамужняя женщина принимается убеждать холостого мужчину в необходимости брака, сам собой напрашивается вывод, что побуждают ее к этому отнюдь не альтруистические мотивы.
      – По этому поводу многое можно сказать, – ответил Ральф уклончиво.
      – Можно, но суть останется та же. Должна сказать, ваше блестящее одиночество отдает чванством – вы, видимо, считаете, что ни одна женщина вам не пара. Думаете, вы лучше всех на свете? В Америке все женятся.
      – Предположим, жениться – моя обязанность, – сказал Ральф. – Но в таком случае ваша, по аналогии, выйти замуж?
      Зрачки мисс Стэкпол, не дрогнув, отразили солнце.
      – Лелеете надежду найти в моих рассуждениях брешь? Разумеется, я так же, как все, вправе вступить в брак.
      – Вот видите, – сказал Ральф. – И меня не возмущает, что вы незамужем. Напротив, радует.
      – Да будьте же вы хоть сколько-нибудь серьезны. Нет, вы никогда не станете серьезны.
      – Что вы! Неужели в тот день, когда я скажу вам, что хочу расстаться с одиночеством, вы не поверите в серьезность моих намерений?
      Мисс Стэкпол посмотрела на него с таким видом, словно собиралась дать ответ, который на матримониальном языке именуется благосклонным. Но вдруг, к величайшему удивлению Ральфа, лицо ее выразило тревогу и даже негодование.
      – Даже тогда, – бросила она. Повернулась и вышла.
      – Увы, я не воспылал нежной страстью к вашей подруге, – сказал Ральф в тот же вечер Изабелле, – хотя мы с ней все утро толковали на эту тему.
      – И вы сказали ей нечто весьма неучтивое.
      Ральф пристально посмотрел на кузину.
      – Она на меня жаловалась?
      – Она сказала, что, по ее мнению, есть что-то очень уничижительное в тоне, каким европейцы разговаривают с женщинами.
      – А я в ее представлении европеец?
      – Да, и худший из худших. Она добавила, вы сказали ей нечто такое, чего ни один американец никогда не позволил бы себе сказать, и даже не повторила, что именно.
      Ральф отвел душу взрывом веселого смеха.
      – Она – редкостный набор свойств, ваша Генриетта. Неужели она думает, что я волочусь за ней?
      – Нет, хотя в этом бывают повинны и американцы. Но она явно думает, что вы переиначили ее слова, истолковали их в дурную сторону.
      – Просто я подумал, что она делает мне предложение и принял его. Разве это дурно?
      – Дурно по отношению ко мне, – улыбнулась Изабелла. – Я вовсе не хочу, чтобы вы женились.
      – Ах, дорогая кузина, как угодить вам обеим? – сказал Ральф. – Мисс Стэкпол заявляет мне, что жениться – мой первейший долг, а ее прямой долг – проследить, чтобы я не уклонялся от его выполнения.
      – В ней очень сильно сознание долга, – сказала Изабелла серьезно. – Да, очень сильно, и все, что она говорит, подсказано им. За это я ее и люблю. Она считает недостойным вас – тратить такое богатство на себя одного. Больше она ничего не хотела сказать. Если же вам показалось, будто она пытается… завлечь вас, то вы ошиблись.
      – Вы правы, я перемудрил, но мне и в самом деле показалось, будто она пытается завлечь меня. Простите – это все мое испорченное воображение.
      – Вы страшно самонадеянны. Генриетта не имела на вас никаких видов, и ей в голову не могло прийти, что вы способны ее в этом заподозрить.
      – Н-да, с такими женщинами, как она, надо быть тише воды, ниже травы, – смиренно сказал Ральф. – Поразительная особа. Она невероятно обидчива – особенно если учесть, что другие, по ее мнению, обижаться не должны. Она входит в чужие двери, не постучав.
      – Да, – согласилась Изабелла, – она не хочет признавать дверные молоточки. Или, скорее всего, считает их излишней роскошью. Она считает, двери должны быть распахнуты настежь. Но я все равно люблю ее.
      – А я все равно считаю крайне бесцеремонной, – откликнулся Ральф, естественно несколько смущенный тем, что дважды уже ошибся относительно мисс Стэкпол.
      – Знаете, – улыбнулась Изабелла, – боюсь, она оттого мне так и нравится, что в ней есть что-то плебейское.
      – Она была бы польщена, услышав ваши слова!
      – Ну, ей я выразила бы это иначе. Я сказала бы – оттого, что в ней много от «народа».
      – Народ? Что вы знаете о народе? Что она о нем знает, если уж на то пошло?
      – Генриетта – очень много, а я достаточно, чтобы почувствовать, что она в какой-то степени порождение великой демократии, Америки, американской нации. Я не утверждаю, будто она воплощает все ее стороны, но этого нельзя и требовать. Тем не менее она ее выражает, дает о ней весьма живое представление.
      – Значит, мисс Стэкпол нравится вам из патриотических соображений. Ну а у меня, боюсь, по тем же соображениям, вызывает решительный протест.
      – Ах, – сказала Изабелла, как-то радостно вздыхая, – мне очень многое нравится: я принимаю все, что забирает меня за живое. Если бы это не звучало хвастливо, я, пожалуй, сказала бы, что у меня очень разносторонняя натура. Мне нравятся люди, во всем противоположные Генриетте, – хотя бы такие, как сестры лорда Уорбертона. Пока я смотрю на этих милых сестер Молинью, они кажутся мне чуть ли не идеалом. А потом появляется Генриетта, и сразу же побеждает меня, и не столько тем, что она есть, как всем тем, что стоит за нею.
      – Вы хотите сказать, что вам нравится ее вид сзади, – вставил Ральф.
      – А она все-таки права, – ответила ему кузина. – Вы никогда не станете серьезным человеком. Я люблю мою большую страну, раскинувшуюся через реки и прерии, цветущую, улыбающуюся, доходящую до зеленых волн Тихого океана. От нее исходит крепкий, душистый, свежий аромат. И от одежды Генриетты – простите мне это сравнение – веет тем же ароматом.
      К концу этой речи Изабелла чуть зарделась, и румянец вместе с внезапным пылом, который она вложила в свои слова, был ей так к лицу, что, когда она кончила, Ральф еще несколько секунд стоял улыбаясь.
      – Не знаю, зелены ли волны Тихого океана, – сказал он, – но у вас очень живое воображение. Что же касается вашей Генриетты, то от нее разит Будущим, и запах этот только что не валит с ног.

11

      После этого случая Ральф принял решение не перетолковывать высказываний мисс Стэкпол, даже когда они будут прямым выпадом против него. Он напомнил себе, что люди в ее представлении простые, однородные организмы, он же, являясь образцом извращенной человеческой натуры, вообще не имеет права общаться с нею на равных. Решению своему он следовал с таким тактом, что, возобновив с ним беседы, эта юная американка получила возможность беспрепятственно упражнять на нем свой талант по части дотошных опросов, в которых главным образом и выражалось ее доверие к избранному лицу. Таким образом, если принять во внимание, что Изабелла, как мы видели, ценила Генриетту, сама же Генриетта высоко ценила свободную игру ума, свойственную, по ее мнению, им обеим, так же как вполне одобряла спокойное достоинство мистера Тачита и его благородный, употребляя ее собственное определение, тон, – итак, если принять все это во внимание, жизнь мисс Стэкпол в Гарденкорте была бы весьма отрадной, если бы она не ощущала острую неприязнь со стороны маленькой пожилой дамы, с которой, как она сразу поняла, ей придется «считаться», как с хозяйкой дома. Правда, Генриетта быстро обнаружила, что ее обязанности по отношению к ней будут необременительны: миссис Тачит нимало не заботило поведение гостьи. Она заявила Изабелле, что приятельница ее – авантюристка и к тому же скучна – авантюристки, как правило, куда занятнее, – и выразила удивление, что та подружилась с подобной особой, однако тут же добавила, что Изабелла вольна сама выбирать себе друзей и что она отнюдь не требует, чтобы они все ей нравились, так же как не собирается навязывать Изабелле тех, кто нравится ей.
      – Если бы ты встречалась только с теми, кто мне по нраву, круг твоих знакомых был бы очень мал, – откровенно призналась миссис Тачит. – Мне редко кто нравится, во всяком случае не настолько, чтобы рекомендовать тебе кого-нибудь в друзья. Рекомендация – дело серьезное. А твоя мисс Стэкпол мне не по вкусу – мне все в ней претит: и говорит она излишне громко, и смотрит на вас так, словно вам приятно смотреть на нее,когда вам этого вовсе не хочется. Не сомневаюсь, она всю жизнь провела в меблированных комнатах и гостиницах, а я не выношу развязных манер и бесцеремонности подобных общежительств. Ты, верно, считаешь, что мои собственные манеры тоже оставляют желать много лучшего, тем не менее мне они куда больше нравятся. Мисс Стэкпол знает, что я не терплю гостиничного уклада жизни, и не выносит меня за то, что я его не терплю, – ведь она считает его высшим достижением человечества. Будь Гарденкорт гостиницей или пансионом, он показался бы ей намного милей. А по мне, в нем, пожалуй, одним постояльцем больше, чем следует! Нам с ней не сойтись ни в чем, да не стоит и пробовать.
      Миссис Тачит не ошиблась, предположив, что не внушает приязни Генриетте, однако не вполне точно определила причину ее нерасположения. Дня два спустя после приезда мисс Стэкпол хозяйка Гарденкорта поделилась с присутствующими своими воспоминаниями – весьма язвительными – об американских гостиницах, вызвав поток возражений со стороны корреспондентки «Интервьюера», которая, будучи по долгу службы хорошо знакома со всеми видами караван-сараев в западном полушарии, решительно заявила, что американские гостиницы – лучшие в мире. Миссис Тачит, еще не остывшая после недавних схваток с коридорными, выразила убеждение, что хуже их нет на свете. Ральф, со своей выработанной опытом мягкостью, попытался перекинуть мост через разверзшуюся пропасть, высказав предположение, что истина лежит посередине, и предложив аттестовать обсуждаемые заведения как вполне удовлетворительные. Однако мисс Стэкпол с возмущением отвергла эту попытку содействовать разрешению спора. Удовлетворительные! Как бы не так! Если американские гостиницы не желают признать лучшими в мире, пусть считают худшими! Американская гостиница удовлетворительной быть не может!
      – Мы, очевидно, судим с противоположных позиций, – сказала миссис Тачит. – Я люблю, чтобы со мной обходились как с личностью, вы – чтобы вас принимали как представительницу «большинства».
      – Не знаю, что вы хотите этим сказать, – отозвалась Генриетта. – Я люблю, чтобы со мной обходились, как с американской леди!
      – Какие еще американские леди! – рассмеялась миссис Тачит. – Рабыни рабов – вот они кто!
      – Подруги свободных граждан, – парировала Генриетта.
      – Подруги собственной челяди – горничной-ирландки и лакея-негра, с которыми они работают наравне.
      – Вы называете домочадцев американской семьи «рабами»? – переспросила Генриетта. – Ничего удивительного, что в Америке вам не нравится.
      – Без хорошей прислуги жизнь несносна, – спокойно возразила миссис Тачит. – В Америке она никуда не годится. Вот у меня во Флоренции пятеро отличных слуг.
      – Зачем вам столько? – невольно воскликнула Генриетта. – Вот уж ни за что не хотела бы видеть около себя пять человек на положении лакеев.
      – Мне они в этом положении куда больше нравятся, чем в каком-либо ином, – многозначительно заявила миссис Тачит.
      – Значит, дорогая моя, в роли дворецкого я бы тебе больше нравился? – спросил мистер Тачит.
      – Не думаю: для этой роли тебе не хватало бы tenue.
      – Подруги свободных граждан – хорошо сказано, мисс Стэкпол, – похвалил Ральф. – Превосходное определение.
      – Говоря о свободных гражданах, я не имела в виду вас, сэр! И это было все, что услышал Ральф в благодарность за комплимент. Разговор этот поверг мисс Стэкпол в смятение. Почему миссис Тачит защищала существование класса людей, который она, мисс Стэкпол, считала необъяснимым пережитком феодализма? Тут был явный выпад против Америки! Возможно, именно оттого, что мысль об этом предательстве всецело завладела ею, прошло несколько дней, прежде чем она заговорила с Изабеллой на весьма важную тему.
      – Милая Изабелла, я начинаю подозревать тебя в неверности.
      – В неверности? Тебе, Генриетта?
      – Это был бы для меня тяжкий удар, но я не это имею в виду.
      – В таком случае моей родине? Ты это хочешь сказать?
      – Этого, я надеюсь, с тобой никогда не произойдет. Послушай, в письме из Ливерпуля я сообщила, что у меня есть для тебя важные новости. А ведь ты даже не удосужилась спросить меня, какие. Может, ты догадываешься?
      – Догадываюсь? О чем? Я не очень догадлива, – сказала Изабелла. – Помнится, в твоем письме действительно была такая фраза, но, сознаюсь, я попросту забыла о ней. Так что же ты хотела мне сообщить?
      В неподвижном взгляде Генриетты выразилось разочарование.
      – Ты как-то не так об этом спрашиваешь – словно тебе неинтересно. Нет, ты переменилась, ты думаешь совсем о другом.
      – Скажи мне, в чем дело, и я стану об этом думать.
      – Действительно, станешь думать? Хотелось бы верить, что это так.
      – Я не очень властна в своих мыслях, но постараюсь, – сказала Изабелла.
      Генриетта молча воззрилась на нее и так долго не спускала с нее глаз, что Изабелла начала терять терпение и, не выдержав, спросила:
      – Уж не хочешь ли ты сообщить мне, что собираешься замуж?
      – Замуж? Не раньше, чем посмотрю Европу! – заявила мисс Стэкпол. – Чему ты смеешься? – продолжала она. – Дело в том, что на одном пароходе со мной ехал мистер Гудвуд.
      – Что ты говоришь?! – только и произнесла Изабелла.
      – Вот теперьты сказала, как надо. Мы без конца беседовали с ним. Он отправился сюда вслед за тобой.
      – Он сам тебе это сказал?
      – Ничего он мне не сказал – оттого-то я и поняла, – заявила проницательная Генриетта. – Он говорил о тебе очень мало, зато я – без конца.
      Изабелла молча ждала продолжения. Услышав имя Гудвуда, она слегка побледнела. Наконец она сказала:
      – Напрасно ты говорила с ним обо мне.
      – Мне это было приятно, тем более что он так слушал! Когда так слушают, я способна говорить часами: он весь обратился в слух и вбирал в себя каждое слово.
      – Что же ты говорила ему обо мне?
      – Я сказала, что в общем прелестнее девушки я не знаю.
      – Напрасно ты это сказала. Он и так слишком высокого мнения обо мне, и вовсе не нужно его в этом поощрять.
      – А он так жаждет, чтобы его поощрили, хоть чуть-чуть. Я как сейчас вижу его лицо и тот серьезный сосредоточенный взгляд, с каким он меня слушал. В жизни не видела, чтобы некрасивый мужчина вдруг так преобразился.
      – Он очень прост душой, – сказала Изабелла. – И не так уж некрасив.
      – Ничто так не опрощает, как большая страсть!
      – Большая страсть? Это не то – я убеждена.
      – Однако ты сказала это не слишком уверенно.
      – Хорошо, в разговоре с мистером Гудвудом я постараюсь сказать это яснее, – холодно улыбнулась Изабелла.
      – Он вскоре даст тебе такую возможность, – сказала Генриетта.
      Изабелла ничего не ответила на это замечание, которое ее приятельница сделала весьма уверенным тоном.
      – Он найдет тебя очень изменившейся, – продолжала Генриетта. – Твое новое окружение очень повлияло на тебя.
      – Вполне возможно. На меня все влияет.
      – Кроме мистера Гудвуда! – воскликнула мисс Стэкпол с несколько наигранной веселостью.
      Изабелла даже не улыбнулась и, немного помолчав, сказала:
      – Он просил тебя поговорить со мной?
      – Словами – нет. Он просил взглядом, рукопожатием, когда прощался со мной.
      – Спасибо, что ты мне все рассказала, – произнесла Изабелла и отвела глаза в сторону.
      – Да, ты переменилась. Ты набралась здесь новых идей, – не унималась ее подруга.
      – Надеюсь, – ответила Изабелла. – Надо обогащать свой ум, чем больше новых идей, тем лучше.
      – Конечно. Но пусть они не вытесняют старых, особенно когда те благотворны.
      Изабелла вновь отвела глаза.
      – Если ты хочешь сказать, что у меня были идеи насчет мистера Гудвуда… – начала она, но осеклась, так негодующе сверкнули глаза ее подруги.
      – Милая моя, ты принимала его ухаживания.
      Изабелла открыла было рот, чтобы опровергнуть это обвинение, но неожиданно для себя сказала:
      – Да, принимала.
      И тут же спросила Генриетту, говорил ли ей мистер Гудвуд, что он намеревается делать в Англии. Любопытство взяло в ней верх над нежеланием обсуждать этот предмет с подругой, чье поведение она находила бестактным.
      – Я задала ему этот вопрос, и он сказал, что намерен ничего не делать, – ответила мисс Стэкпол. – Но мне как-то не верится: он не из тех, кто способен ничего не делать. Он очень деятельный человек и не боится идти на риск. В любых обстоятельствах он всегда занят делом и, что бы ни делал, все делает правильно.
      – Вполне с тобой согласна.
      Генриетте, конечно, недоставало такта, но все равно такое заявление не могло не тронуть нашу героиню.
      – Ага! Значит, ты все-такиинтересуешься им! – вскричала ликующая гостья.
      – Что бы он ни делал, он все делает правильно, – повторила Изабелла. – Человеку такого безупречного склада должно быть безразлично, как к нему относятся другие.
      – Ему, возможно, и безразлично. А как насчет других?
      – Ну, безразлично ли это мне… впрочем, речь сейчас идет не обо мне, – сказала Изабелла, холодно улыбаясь.
      На этот раз ее собеседница помрачнела.
      – Как тебе угодно. Ты и вправду очень переменилась. Совсем не та, какой была всего несколько недель назад, и мистер Гудвуд это поймет. Я жду его со дня на день.
      – Теперь, надеюсь, он возненавидит меня.
      – Думаю, ты так же этого хочешь, как он на это способен.
      Последнюю реплику наша героиня оставила без ответа; ее не на шутку встревожил брошенный Генриеттой намек – Каспар Гудвуд намерен нанести ей визит в Гарденкорте. Правда, про себя она решила считать, что он на это не отважится, и немного спустя так и сказала Генриетте. Тем не менее последующие сорок восемь часов она все время ждала, что ей доложат о прибытии Каспара Гудвуда. Это угнетало ее; воздух казался душным, словно что-то менялось в атмосфере, а атмосфера – в переносном смысле слова – за все время пребывания Изабеллы в Гарденкорте отличалась такой приятностью, что любое изменение было бы только к худшему. На третий день напряжение спало. Изабелла вышла в парк в сопровождении общительного Банчи и, побродив по аллеям с полурассеянным, полурастерянным видом, уселась под раскидистым буком в виду дома, откуда ее фигурка в белом с черными бантами платье на фоне перемежающихся теней казалась особенно гармоничной и грациозной. Сначала Изабелла поболтала с Банчи, чьим расположением именно потому, что кузен предложил владеть терьером совместно, она старалась пользоваться, соблюдая справедливость – ту степень справедливости, какую это допускал несколько ветреный и переменчивый нрав самого Банчи. Сейчас, когда на сердце у нее было тревожно, Изабелле впервые пришло на мысль, что ум собаки ограничен, хотя до сих пор она всегда восхищалась широтой собачьего ума. Наконец она решила, что ей станет легче, если приняться за книгу: прежде в подобных обстоятельствах удачно выбранный том всегда помогал ей переключить сознание на регистр чистой мысли. Не станем, однако, отрицать – в последнее время чтение утратило для нее былую занимательность, и теперь, даже напомнив себе, что на дядюшкиных полках стоят все без исключения книги, которым полагается украшать библиотеку джентльмена, она не двинулась с места и продолжала сидеть как сидела, устремив взор на свежую зелень раскинувшейся перед ней лужайки. Но вскоре ее вывел из задумчивости слуга, принесший ей письмо. На конверте стоял лондонский штемпель, адрес был написан знакомой рукой, и в ее воображении, и без того прикованном к автору письма, тотчас ожило его лицо и даже голос. Послание оказалось кратким и может быть приведено здесь без изъятий.
      Дорогая мисс Арчер!
      Не знаю, дошла ли до Вас весть, что я в Англии, но даже если Вам об этом ничего неизвестно, Вы вряд ли удивитесь моему приезду. Вы, конечно, помните, что, когда три месяца назад, в Олбани, ответили мне отказом, я не принял его. Я возражал. В сущности, Вы согласились с моими возражениями и признали справедливость моих доводов. Тогда я приезжал к Вам в надежде склонить Вас на свою сторону и у меня было достаточно оснований надеяться на успех. Но Вы не оправдали моих надежд. Вы переменились ко мне, но причину этой перемены назвать не смогли. Правда, Вы признали, что поведение Ваше неразумно, но и только, между тем это очень неосновательное объяснение, и поступать так Вам вовсе не свойственно. Вы никогда не были, да и впредь не будете, своенравны или капризны. Поэтому я не теряю надежды, что Вы позволите мне увидеть Вас вновь. Вы сами сказали мне, что не питаете ко мне неприязни, и я полагаю, так оно и есть: ибо я не вижу для нее никаких оснований. Я всегда буду думать о Вас; я не смогу думать ни о ком другом. Сюда я приехал просто потому, что Вы здесь. Я не мог оставаться в Америке после того, как Вы оттуда уехали: без Вас мне все там опостылело. Если сейчас мне нравится Англия, то только потому, что в Англии живете Вы. Мне не раз приходилось сюда приезжать, но никогда прежде особенно не нравилось. Надеюсь, Вы позволите мне увидеться с Вами и поговорить, хотя бы полчаса? В настоящее время это самое заветное желание преданного Вам Каспара Гудвуда.
      Изабелла так была поглощена этим посланием, что не расслышала, как шелестят по мягкой траве приближающиеся шаги. Когда она, машинально складывая листок, подняла глаза, перед ней стоял лорд Уорбертон.

12

      Изабелла спрятала письмо в карман и встретила гостя приветливой улыбкой, не обнаруживая даже тени волнения и сама немного дивясь своему спокойствию.
      – Мне сообщили, что вы в парке, – сказал лорд Уорбертон. – В гостиной никого не оказалось, а так как приехал я в сущности, чтобы повидать вас, то без лишних церемоний прошел прямо сюда.
      Изабелла встала: ей почему-то не хотелось, чтобы он сейчас сел возле нее.
      – А я как раз собиралась домой, – сказала она.
      – Погодите, прошу вас – на свежем воздухе гораздо приятнее! Я приехал из Локли верхом. Чудесный выдался день!
      Он улыбался необыкновенно дружеской, располагающей улыбкой и весь, казалось, излучал радость отменного самочувствия и отменной про? гулки верхом – радость жизни, которая произвела на Изабеллу столь чарующее впечатление в первый день их знакомства. Она окружала его, словно теплый июньский воздух.
      – Тогда походим немного, – предложила Изабелла.
      Ее не оставляла мысль, что он приехал с определенным намерением, и желание избежать объяснения боролось "в ней с не меньшим желанием удовлетворить свое любопытство. Его намерения уже однажды приоткрылись ей и, как мы знаем, вселили в нее немалую тревогу. Тревога эта была вызвана многими чувствами, отнюдь не всегда неприятными; она потратила два дня, разбираясь в них, и сумела отделить то, что было для нее привлекательным в «ухаживаниях» лорда Уорбертона, от того, что ее тяготило. Иной читатель, пожалуй, заключит, что наша героиня была не в меру тороплива и вместе с тем чересчур разборчива; но второе обвинение, если оно справедливо, очистит ее, пожалуй, от пятна, которое налагает на нее первое. Изабелла вовсе не спешила убедить себя, что этот земельный магнат, как при ней не раз называли лорда Уорбертона, сражен ее красотой; предложение, исходившее от такого лица, не столько разрешало трудности, сколько их создавало. Все говорило за то, что лорд Уорбертон – «персона», и она старалась разобраться, что это значит. Рискуя лишний раз навлечь на нашу героиню упрек в самонадеянности, мы все же не можем утаить тот факт, что сама возможность обожания со стороны «персоны» порою казалась Изабелле поползновением на ее личность, чуть ли не оскорбительным и, уж во всяком случае, в высшей степени неприятным. До сих пор среди ее знакомых не было «персон». Они не встречались на ее жизненном пути, возможно, потому, что такого рода лица не водились в ее родной стране. В основе личного превосходства, полагала Изабелла, лежит характер и ум – то, что может привлечь в мыслях человека и его речах. Она сама обладала характером, о чем прекрасно знала, а потому истинно высокая духовность в ее представлении определялась прежде всего нравственными категориями – т.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52