Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Как можно быть язычником

ModernLib.Net / Религия / Де Ален / Как можно быть язычником - Чтение (стр. 6)
Автор: Де Ален
Жанр: Религия

 

 


cit., p. 370). В целом ряде легенд и символов индоевропейский миф не перестаёт прославлять безграничную творческую способность человека. Когда он описывает богов как творцов своего собственного существования, то преследует цель не противопоставить их человеческим созданиям, а предложить последним идеальный образец, с которым они должны стремиться сравниться. Именно в себе человек, индивидуально или коллективно, может, как и боги, найти средство быть более чем самим собой. Мир самодостаточен, боги самодостаточны, люди самодостаточны, великие культуры самодостаточны, что не оправдывает никакого исключения и не препятствует никакому обмену. В ведических текстах Пуруша расчленяет себя сам; в «Эдде» асы, сыновья Бурра, помещают Имира в центр бездны Гиннунгагап и создают из его тела разные части мира. В германской религии Один-Вотан, создатель новогомира, приносит себя в жертву самому себе,чтобы приобрести знание и «магию»: «Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзённый копьём, посвящённый Одину, в жертву себе же» («Havamal», 138). В индийской поэме Калидасы «Кумарасамбхава» сказано: «Самим собой ты познаешь своё собственное существо. Ты создаёшь сам себя».И далее: «Будь прославлен, Господь в трёх образах, бывший полным единством до создания мира(…) Ты единственный принцип создания этого мира, а также причина того, что ещё существует и в конце концов обрушится. От тебя, разделившего своё собственное тело, чтобы иметь возможность порождения, происходят мужчина и женщина как части тебя самого(…) Ты отец богов, бог богов. Ты выше самого высокого. Ты дар на жертвоприношении и господин жертвоприношения. Ты жертва и ты жрец».В «Деви-Махатмья» мироправительница богиня Нидра воспевается следующими словами: «Во время творения ты принимаешь образ создательницы, когда нужно сохранять мир, твой образ — образ жизни, когда наступает конец, ты выглядишь разрушительницей, при этом ты тождественна вселенной! Наука, магия, мудрость и традиция, ты также помешательство, одновременно богиня и демон! Ты, природа, которой упорядочиваются стихии!»

§ 10

      «Грамматика» иудеохристианского единобожия является прежде всего не религиозной, а моральной.Библия является прежде всего моральной книгой, а также книгой, в которой выражается определённаямораль, книгой, которую отличает гиперморализм, осуждающийся Арнольдом Геленом (Moral und Hypermoral. Erne pluralistische Ethik, Athenaeum, Frankfurk/M.-Bonn, 1969). Иудеохристианство морализирует всё: все области человеческой деятельности оно, в конечном счёте, сводит к морали; достаточно упомянуть эстетику и политику, которые полностью утрачивают свою независимость; человеческому существованию Библия навязывает состояние номократии.Эта первичность морали делает из Яхве прежде всего судью,выносящего приговоры, — «судию всей земли» ((Быт. 18, 25). В языке Библии моральное предписание неотделимо от осуществления божественного плана. «В строгом смысле слова в еврейском языке не существует повелительного наклонения: для его выражения как правило используется будущее время»(Josy Eisenberg et Armand Abecassis, Моi le gardien de mon frere? A Bible ouverte III, op. cit., p. 130). Лучше не скажешь, что в Библии «ты должен сделать» заменяется на «ты сделаешь». То, что должно произойти, произойдёт, то, чему человек должен подчиниться, осуществится. Больше нет места для случайного последствия действий людей; в конечном счёте история неизбежно закончится торжеством морали. Христианство, говорит Ницше, есть «самое необузданное проведение моральной темы в различных фигурациях, какое только дано было до сих пор услышать человечеству»(«Рождение трагедии»).
      Естественно, что библейская мораль не выводится из зрелища чувственного мира или непосредственно пережитого жизненного опыта человеческих существ. Она происходит исключительно из желания Яхве и произнесённых им запретов. К мы видели, вина Адама и Евы заключалась в желании самим решать, что есть хорошо, а что есть плохо, в то время как этим правом обладает один Яхве. Учитывая, что только он может определять добро и зло и возводить их в абсолют, а также что вознаграждает и наказывает тоже он, всё, что происходит с человеком, происходит неизбежно в связи с моральной ценностью его действий. Подобная система замыкает человека в проблематике нездорового объяснения:(конкретно) плохие события происходят, потому что совершаются (морально) плохие действия. В этом заключается источник чувства вины и нечистой совести. Греки, не унижая и не распиная себя своими верованиями, как пишет Ницше, «напротив, пользовались своими богами, чтобы предохранить себя от любых поползновений нечистой совести,чтобы иметь право мирно наслаждаться своей душевной свободой». Ничего подобного нет в иудео-христианском единобожии, которое делает из скорби одно из наиболее надёжных орудий увековечивания морали. «Только тот, кто не перестаёт причинять страдания, остаётся в памяти», —замечает тот же Ницше. Лучшее средство для Яхве не быть «забытым» — вписать себя в сердце человека как знак неполноты, как страдание, вызываемое «грехом». Священник объясняет страдание, болезнь, бедность, плен посредством вины,он предлагает средства её «искупить». Для него скорбь является «наиболее сильным вспомогательным средством мнемотехники». Библия даёт скорби «отравленное» объяснение: если человек страдает, значит он этого заслуживает, значит он согрешил.Скорбь является не только скорбью, но ещё и виной. Принятие принципа этой виновности означает понимание причин страдания, которое его несколько облегчает, поскольку провозглашается принцип надежды на «искупление» грешника, на радикальное возмещениеза страдания в этом мире, но в то же время делает бесконечным,включая в систему, по самой сути своей предназначенную для его воспроизведения.
      Почему, согласно словам Ницше, мораль Библии представляет собой «самую ужасную болезнь, когда-либо свирепствовавшую среди людей»? По причине её дуалистической основы. Потому что она действует в соответствии с отвлечёнными категориями, не имея ни малейшей глубинной связи с миром. Потому что она навязывает миру правила, чьи источники находятся за пределами мира, делает жизнь чуждой самой себе и мешает ей осуществляться, потому что она подавляет жизненный порыв и творческую силу, навязывая им постоянные ограничения. «Это истолкование человеческого состояния, чрезмерно избирательное, поскольку очевидно, что добро и зло не могут сосуществовать, взрывает связь, единство жизни. Оно разрывает, разбивает жизнь, лишает её способности осуществиться. Мораль определяет жизнь в соответствии с чуждыми ей критериями, которые не влияют на её действенность. Подобная проблематика, навязываемая жизни извне, не позволяет ей осуществить свои возможности. Жизнь перестаёт определяться своей собственной творческой силой! Произвольно диктуя ей законы, не проистекающие из её собственной законности, законности чувств, мораль запрещаем ей быть самой собой»(Yves Ledure, Nietzsche centre l'humilit, art. cit.). В иудео-христианском единобожии жизнь воспринимается не в соответствии со своей собственной проблематикой, а подчиняется посторонней проблематике. Человек судится не своим законом и мерой, но законом и мерой Совершенно Другого. Именно поэтому утверждение христианской морали в истории может также истолковываться как упадок силы.
      Опорой христианской морали является обида.Верующий принимает своё унижение в обмен на надежду, что другие тоже будут унижены. Он придерживается морали, которая подавляет разнообразие во имя «равенства», умаляет во имя «справедливости», замораживает во имя «любви». Подобная мораль является системой, которая подрывает силу, ослабляет здоровье, разрушает мощь. В конечном счёте она приводит к смешению и спутыванию, к энтропии и смерти. Будучи опознана,она проявляет сама себя как чистое отрицание — как инстинкт смерти. (Эросздесь является лишь маской Танатоса). «Перед моралью (в особенности христианской, т. е. безусловной, моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой, так как жизнь по своей сущности есть нечто неморальное; она должна, наконец, раздавленная тяжестью презрения и вечного «нет», ощущаться как нечто недостойно желания, недостойное само по себе. И сама мораль — что, если она есть "воля к отрицанию жизни", скрытый инстинкт уничтожения, принцип упадка, унижения, клеветы, начале конца?»(«Рождение трагедии»).
       В язычестве человек по своей природе является невинным.Конечно, в жизни ему приходится принимать на себя ответственность. Какие-то из его действий, вовлекая его в определённую ситуацию или определённое соотношение заданных фактов, могут порождать в нём чувство вины. Но это чувстве всегда происходит из сделанного им свободного выбора. При своём рождении человек не наследуетникакой вины, никакого несовершенства, связанного с самим его состоянием (за исключением своих психических и физиологических ограничений, которые не подразумевают никакой морали). В начале пути он является чистой невинностью — воплощённой невинностью(такой же позиции придерживается и Восточная православная церковь, которая в отличие от католиков, утверждает что наследуется лишь тление и смерть, но ни коем случае ни грех). И именно эта невинность позволяет ему ввести в действие серьёзность, с которой ребёнок относится к игре. Преобразить действиев игру.Потому что только игра по-настоящему серьёзна: игра человека, игра существования, игра мира. Игра в основе своей невинна, она находится по ту сторону добра и зла. Когда Гомер рассказывает об атаке троянцев на стену, которую ахейцы возвели, чтобы защитить свой лагерь («Илиада», гл. 15, 360–366), он сравнивает действия богов с игрой детей. Монтерлан говорит, что игра есть «единственный образ действия…, который должен приниматься всерьёз» (Paysages des Olympiques, Grasset, 1940; см. также: Va jouer avec cette pousierre, Gallimard, 1966, p. 193). Наконец, Шиллер утверждает: «Человек становится вполне человеком только тогда, когда он играет». Именно поэтому ребёнок ближе всего к сверхчеловеку. Если перефразировать Монтерлана, мир сверхчеловека — это мир, в котором царь — ребёнок (можно вспомнить, Гераклита Эфесского, говорившего, что время — это младенец играющий на троне). Это мир, утверждённый по ту сторону добра и зла, мир, в котором моральный смысл действия безразличен по отношению к самому действию: «Желать с безразличием — самая суть игры», —говорит Монтерлан. Aedificaboaddestrueram.
      Библейская мораль всегда имеет значение онтологического основания. В иудаизме главная роль отводится Закону —Торе. Именно с её помощью может быть «исправлен» первородный грех, а с ним и породившая его Дурная склонность (Талмуд, Киддухим 30b). В том случае, если существует два мира — тварный и нетварный, встаёт вопрос о способе их взаимодействия. В Ветхом Завете этот вопрос разрешается посредством Завета и Закона. Книга Бытия (1, 26–32) говорит о том, что человек был создан в шестой «день», по истечении пяти дней, которые раввинистическая традиция отождествляет в целом с пятью книгами, из которых состоит Тора. Шестой день, таким образом, символизирует принятие Торы человеком и выразительно предшествует дню шаббатаЯхве. При этом многие комментаторы отмечают, что в повествовании Книги Бытия только шестой «день» обозначен при помощи артикля, еврейском языке артикль имеет цифровое значение «5». Согласно Раши, это означает, что только если Израиль принимает пять книг Торы, он может иметь шестой день. Один мидраш даже утверждает, что «в начале Бог читал Тору и создавал мир». Вопрос о том, заключается ли суть монотеистического откровения в идее Закона или в идее творения, до сих пор является спорным. В противоположность иудаизму последних каббалистических школ, раввинистическое учение придерживается скорее первого решения. Формула «вот законы» (elekhamishpatim)отмечает, таким образом, подлинное начало времени. Когда Яхве впервые предстаёт перед Адамом, он предстаёт не как творец, а как создатель морали. Когда он говорит, он не богословствует, а провозглашает моральные ценности, заповеди. Когда он впервые обращается к Адаму (Быт. 2, 16–17), то делает это с целью объявить запрет. Точно так же, Книге Исхода, когда Яхве заявляет Моисею, что он является его Богом (20, 2–3), то делает это для того, чтобы провозгласить Десять заповедей. Таким образом, создаётся впечатление, что повествование о творении преследует единственную цель обеспечить принятие моральных требований. Было необходимо,чтобы Яхве создал мир, чтобы всё в этом мире было ему подчинено. При этом правдаоказывается оторванной от справедливости.Утверждение мнимой правды в себе является лишь средством осуществить «справедливость» определённого рода. Конечная цель Закона — подражание Яхве: «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш»(Лев. 19, 2). Эммануэль Левинас доходит до того, что пишет: «Мы любим Тору больше, чем Бога»,и добавляет: «Суть иудаизма заключается в сокрушении религиозных наклонностей, присущих человеку, и в разработке этического подхода к действительности»(Difficile libert, Albin Michel, 1963, p. 137).
      В противоположность язычеству, которое склонно выводить этику и религию скорее из облагораживания человеческой деятельности, Библия, как представляется, выводит религию из морали и даже существование Яхве из существования Торы. Тора как бы равноценна Яхве: «Если бы почитаешь Писания, ты как бы почитаешь Бога; если ты ими пренебрегаешь, ты как бы пренебрегаешь Богом»(рабби Шимеон Бар-Иохаи, Танхума, коммент. к Быт. 46, 26). Отсюда берёт своё начало практика imitatioDei,которая в конечном счёте парадоксальным образом может обходиться без самого Бога. Б.-А. Леви доводит эту мысль до абсурда, заявляя, что «полное несуществование Бога является высшим смыслом существования евреев»! Суждение, которое некоторые христианские богословы высказывали по поводу иудаизма, не очень уж далеко от этого мнения. Также отмечалось, что в классическом еврейском языке не существует слова, равноценного словам «религия» и «религиозный». Эрих Фромм, со своей стороны, посвящает интересное исследование противоположности, существующей между «моральнымчеловеком» и «религиознымчеловеком», а также отличию «авторитарной этики», всегда «запятнанной язычеством», от «гуманистической этики», определяющей при отсутствии Бога иудео-христианский тип сознания (L'homme pour luimeme, Ed. Sociales franaises, 1967, ch. IV).
      Здесь мы вновь обнаруживаем противоположность между святыми священным.Первое относится к морали, второе — к религии. Современный неомарксизм определённого рода всего лишь продвинулся немного дальше по пути разведения не только морали и религии, но и морали и веры в личного Бога. Не будем впадать в заблуждение: противопоставляя Распятому образ Диониса, Ницше, о котором Хайдеггер говорит, что он был «последним немецким философом, искавшим Бога со страстью и болью», не противопоставляет религии отсутствие религии. Он противопоставляет подлинную религию, подлинное чувство священного упадку религии в ограничивающей форме морали.
      Как известно, в христианстве понятие Закона воспринимается по-другому. Может быть, учение Иисуса (по крайней мере, в том виде, в каком его нам представляют Евангелия) наиболее решительно отличает от традиционного иудаизма, помимо подчёркивания дуализма между делами этого мира «царства небесного», относительное разделение морали и Закона. Не отвергая дух Закона, Иисус отвергает его букву утверждает, что личное сознание может само по себе служит проводником на пути к исполнению правды. В этом заключается смысл фразы: «Суббота для человека, а не человек субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы»(Марк 2, 27–28).
      Однозначно противопоставляя Благодать Закону, который Ветхий Завет сводил друг к другу (см. Псалом 118, 29), св. Павел утверждает, что Закон был всего лишь временным режимом, переходным режимом, от которого человечество было освобождено с приходом Христа, то есть Мессии. «Не думайте, что Я пришёл нарушить закон или пророков; не нарушить пришёл Я, но исполнить» (Мат. 17). Св. Павел воспринимает это «исполнение» в смысле греческого телоса,включающего в себя идеи «завершения» «конечности». Буква Закона, говорит св. Павел, стала действительной только тогда, когда Иисус, «исполнив» её, сделал её ненужной. (Карл Маркс разработал подобный же анализ буржуазной революции 1789 г., представляя её как положительный и полезный этап, который в то же время должен быть преодолен коммунизмом и оставлен тем, кто желает этом этапе остаться). С этого времени закон Христа заменяет собой просто Закон, который считается устаревшим. Благодать переносит древний Закон на более высокий уровень; крещение заменяет обрезание как (…), как знак принадлежности. Павел доходит даже до того, что определяет христианство как противо-Закон: «Вы, оправдывающие себя законом, остались без Христа, отпали от благодати»(Гал. 5,4). Несмотря на то, что учение Павла по этому поводу полностью противоречиво, Церковь в течение большей части своей истории придерживалась его наиболее критичных сторон для подтверждения своего собственного взгляда на Закон. И лишь недавно она перешла и в этой области к пересмотру своей точки зрения 32.
 
      32) См. прежде всего сочинение: Jacques Goldstain, Les valeurs de la Loi. La Thora, lumiere sur la route (Beauchesne. 1980). в котором обсуждается вопрос о том. каким образом современное христианство может вдохновляться Законом. См. также «Пастырские указания», принятые на Пасху 1973 г. Комитетом французских епископов по поводу отношения к иудаизму: «Первый Завет не был отменен Новым Заветом. Он является его корнем и источником, основанием и обетованием».

§ 11

      В язычестве мы находим два основных представления об истории. Первое соответствует классическому образу циклического исторического становления: «Ничего нового под солнцем». Второе предлагает образ истории, возможно, имеющей начало, но не имеющей предсказуемого или обязательного конца. В обоих случаях историческое становление не зависит ни от какой внешней необходимости. Не существует общего смыслаистории. История не разворачивается в заданном направлении, которое в долгосрочной перспективе не зависит от воли людей, являющейся единственным определителем. Кроме того, ни один народ не занимает центрального положения или положения избранностив постоянно многовариантном становлении человечества. Как не существует единственного бога, единственной правды или единственного человечества, так не существует и предопределения развития всех людей в единственном направлении. «Представление об истории, направляемой от начала и до конца, или о движении, являющемся неопределённым, но ориентированным в одном направлении, чуждо античности и нехристианским цивилизациям», —подчёркивает Эммануэль Мунье (La petite peur du XX еsiecle, Seuil, 1948). История в действительности является образом самой жизни: она отражает нескончаемую последовательность неустойчивых равновесий и ограниченных столкновений во времени, она является постоянной напряженностью,управляемой логикой разнородности и борьбы сил.
      В язычестве невинность исторического становлениясоответствует невинности человека.Когда Ницше говорит о «невинности становления» в противоположность тому, что иудео-христианская история может считать грехом,он метафорически выражает представление о времени, которое, прежде всего, противоречит представлению о необратимом времени. Вследствие этого он неизбежно устанавливает иноеотношение между временем и вечностью. Отношение, которое является: столько «не-историческим», как утверждает Пьер Будо («Возможная/невозможная встреча между мыслью Ницше и мистической мыслью», доклад на 5-м коллоквиуме Международной ассоциации исследования и изучения Ницше, Палермо, 19 декабря 1980 г.), сколько сверх-историческим,«ультра-историческим» — в том смысле, в каком и сверхчеловеческое представляет собой преодоление человеческого. Время для Ницше также чуждо миру классической механики, который совпадает с однолинейным представлением иудео-христианства и продолжает его. Вечность является не упразднением времени, а, напротив, его бесконечным выковыванием в образе становления и Возвращения в становлении. И, как говорит Будо, эта «генеалогия вечности» «осуществима только через волю к власти, способную вернуть человеку невинность, как если бы уже находился в вечности».
      Согласно иудео-христианскому взгляду, у истории было абсолютное начало, о котором рассказывается в Книги Бытия. У неё также будет представимый, предвидимый и неизбежный конец. Говорится не только о том, что время, некогда начавшись, призвано некогда и кончиться, но и о том, каков будет смысл этого конца. Монотеистическое представление об истории линейно(или векторно): время ориентировано,у него есть направление и значение. Кроме того, эта история есть лишь эпизод, интермедияв бытии человечества. Подлинное бытие человека является внешним по отношению к истории; только лишь конец историивернёт ему его полноту, которой оно обладало бы всегда, если бы Адам не «согрешил», и на этот раз сделает это определённо и окончательно. Когда будет достигнут этот предел,человечество придёт к своей цели —к цели, которую с самого начала определил для него Яхве. Будучи исполнена,в двух смыслах этого слова, история более не будет продолжаться, не будет воспроизводиться. Подлинная вечность человечества заключается не в становлении, а в бытии.
      Мир имел начало. Именно этим словом bereshit(«начало»), для которого существует около семисот различных истолкований, открывается Библия. Это представление о начале, равноценном полному разрыву, подразумевается дуалистической теорией. «Сказать, что есть начало, значит заявить, что с одной стороны существует мир Бога, а с другой — мир людей»(Josy Eisenberg et Armand Abecassis, A Bible ouverte, op- cit., p. 23). Раньше мира существовал только Бог; раньше бет,второй буквы еврейского алфавита, с которой начинается слово берешит,существовал только мир Единого, мир алеф,первой буквы, соответствующей Яхве. Разворачиваясь в мире, созданном Яхве, история тоже ему подчинена. У неё есть один-единственный смысл, и смысл этот заключается в осуществлении плана Яхве, какие бы превратности судьбы и задержки ни происходили вследствие «честолюбия» и «гордыни» людей. Смысл истории — осуществление мессианских чаяний или же, для христиан, таинство Христа. Помимо истории народа Израиля, которая представляет её своего рода мистическое сосредоточение, вся история человечества должна истолковываться как Heilsgeschichte,как «история спасения» — как именно «святая история». В иудаизме, подчёркивает Рафаэль Пате, «этноистория почти полностью ограничена религиозной историей в том виде, в каком её представляет Библия» (The Jewish Mind, Charles Scribner's, New York, 1977, p. 29). Эта «этноистория» служит прообразом истории, задуманной Яхве для всего человечества.
      С этой точки зрения конец выводится из начала. Говорится не только то, что мир кончится, потому что он начался, но также и то, что этот конец будет равноценен возврату к началу (Восточная церковь утверждает обратное, конец не только не равноценен началу, но должен превосходить начало по своему онтологическому статусу). Он восстановит начало.Он восстановит первоначальное состояние, от которого человечество освободило себя посредством первородного «греха». Таким образом, историческое становление в том виде, в каком мы его знаем, является лишь длительным периодом в скобках, которые открываются в момент «падения» и должны закрыться благодаря «благости» Яхве, когда возникнут необходимые условия для отменыэтого падения. Другими словами, история заключается в постепенном движении человечества к завершению и полному проявлению божественного плана. Она является моральным движением,которое должно завершиться установлением Царства. Конец истории, порождённой властью человека, совпадет с полнотой власти Яхве. Согласно каббалистическому учению, само имя Адама выражает это видение прошлых и будущих времен: А — это «Адам», Д — это «Давид», а М — это «Мессия» (Машиах).История развивается от Адама до мессианских времён через Давида и его род. Яхве участвует в истории: он создаётеё и приводит её к завершению. В целом, ничто не может воспрепятствовать осуществлению его замысла. В долгосрочной перспективе всё решено. Остальное есть лишь пыль и тщеславие. Таким образом, согласно Библии, история человека несамостоятельна. Она не может быть своей собственной причиной своим собственным «откровением». Она есть лишь средний этапдвижения, которое включает ещё два этапа, более важных и лучших,которые определяют её смысл. Как человек определяется чем-то иным, так и история имеет смысл только посредством чего-то другого. История — это ночь, она развивается между светом Творения и светом конца времен, между «Эдемским садом» и Страшным судом.
      История человека как полностью очеловеченного существа, как существа исторического начинается изгнанием Адама из чистой природности«Эдемского сада». Это событие, воспроизведением которого является убийство Каином Авеля соответствует коренному психосоциальному разрыву, включающему сначала приручение человеком материи, а потом приручение человеком самого себя. В профанных вариантах линейной иудео-христианской схемы истории этот «момент» соответствует концу «первобытного коммунизма» у Маркса, «убийству отца» у Фрейда или разделению Природы и Культуры у Леви-Стросса. Вступая в историю, человек получает возможность в полной мере испытать разрыв между миром как объектом и собой как субъектом как самое условие своего собственного преодоления и превозможения. Уже приобретя одну сверхприроду, он готов добиться приобретения ещё одной. Но именно в этот момент и вмешивается Яхве. Поскольку человек вступил в историю с намерением «уподобиться Богу», эта история должна быть обезврежена изнутри.С этого момента Яхве не может воспрепятствовать развитию истории, но он может сделать так, чтобы она не была тем местом, где человек мог бы проявлять себя как его соперник. Для этого достаточно «увенчать» её абсолютным сигнификантом, призванным ретроспективно осветить её значение и обозначить магистральный путь, с которого человек не должен сворачивать. Единобожие «открыло» этот путь человечеству. Предсказание «мессианских времён» является своего рода ответом Яхве на начало истории.
      В целом, есть два взгляда на конец истории. Некоторые видят его следствием резкого, квазиапокалиптического разрыва со всем, что было раньше. Другие представляют его скорее как последовательную эволюцию, состоящую в постепенном устройстве мира в соответствии с библейскими ценностями путём установления равенства, справедливости и всеобщего мира. В плоскости современных политических идеологий это различие соответствует различию между революционным путём и реформизмом со всеми присущими им двусмысленностями и противоречиями. (Идеологии разрыва, например, подразумевают более ярко выраженную историчность в течение более короткого времени, которой они стремятся быстрее положить конец). Это различие также в определённой степени соответствует различию между «царским» мессианизмом, связанным с пророчеством Нафана о Давиде (2 Цар. 7, 1-29), и собственно эсхатологическим мессианизмом, о котором часто говорится в других местах Библии. Его можно воспринимать и диахронически, как «расцвет» истории, предшествующий её концу. Первый этап, таким образом, соответствовал бы собственно мессианскому периоду и должен был бы сравниваться с древним «Эдемским садом», в то время как второй, соответствующий «будущему миру» (olamhabbah),восстанавливал бы сам «Эдем» — так, что любое повторение первородного греха становилось бы невозможным. Это завершение следовало бы за тем, что раввинистические писания именуют «муками рождения Мессии» («последняя схватка» на языке марксистов). История, достигнув своего окончания,«родила» бы в страданиях своё собственное отрицание. И, возможно, неслучайно то, что Библия столь часто использует метафору «родов»; в конце концов, именно с того времени, когда Адам и Ева вступили историю, женщина, согласно Книги Бытия (3, 16), начала рожать в муках.
      В прошлом христианские богословы не жалели красок на описание ужасов Ада. В отношении блаженства, ожидающего избранных после Страшного суда, они всегда были более сдержанными. Карл Маркс также охотнее клеймит пороки капитализма, чем говорит о точных очертаниях «бесклассового общества». Человек, желающий понять, в чём будут заключаться «мессианские времена», вынужден строить предположения. Подобный «момент» может быть описан только как противоположность известному нам действительному миру. Очевидно, что с точки зрения Библии пришествие конца времён связано с установлением более эгалитарного, более однородного и более «мирного» состояния человечества. Поскольку основывающаяся на столкновениях история закончится, столкновение больше не будет — а значит не будет и разнообразия,способного «вырождаться» в столкновения. У власти больше не будет причин для существования: все виды «отчуждения» исчезнут. Мир преобразится: он станет своей собственной противоположностью.Человек будет освобождён от цивилизации, освобождён от города. Великие города, опустошённые Яхве, будут пусты «в роды родов» (Ис. 13, 19–20), их постигнет судьба Вавилона: «От гнева Господа она сделается необитаемою, вся она будет пуста»(Иер. 50, 13). Народы, более не обладающие никакими особенными чертами, более не будут проявлять воли к власти. Мир — кладбища — воцарится навсегда. «Не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать»(Мих. 4, 3). Любая возможность быть «подобным Богу» будет устранена. Великие будут «унижены» — или отрекутся от своего величия. Первые станут последними. Господин усвоит поведение и манеры раба. «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе»(Ис. 11, 6). Хищные звери будут питаться травами, как и сам человек, благодаря Мессии грех, совершённый по подстрекательству змея, будет искуплен. Больше не будет ни дня, ни ночи, ни печали, ни радости, «ни достоинства, ни греха» (Талмуд, Шаббат 151b). Больше не будет ничего.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17