Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ракеты и люди (№2) - Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам

ModernLib.Net / Научно-образовательная / Черток Борис Евсеевич / Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам - Чтение (стр. 23)
Автор: Черток Борис Евсеевич
Жанры: Научно-образовательная,
История
Серия: Ракеты и люди

 

 


Общий объем и сложность задач, которые в большинстве своем мы сами перед собой ставили, требовали повышения эффективности всей системы опытно — конструкторских и научно — исследовательских работ.

В условиях резкого увеличения численности проблема оптимальной структуры для восприятия потока новых людей была очень важной. Мой опыт подсказывал (и это многократно подтверждалось впоследствии), что никакая структура, сколь бы тщательно она ни была продумана, не способна сама по себе создать и поддерживать высокий уровень творческой работы инженеров и ученых разных специальностей, если между ними не установился дружественный контакт.

Для того чтобы достойного специалиста назначить руководителем работы в соответствии с его способностями, в условиях того времени требовалось не только мое желание, его согласие и одобрение Королева. Для назначения на ключевые позиции были необходимы поддержка партийного комитета и отсутствие возражений со стороны отделов кадров и режима. Правда, в этот период анкетные данные уже не имели столь решающего значения, как в сталинские времена, но все же не допускались к руководству те, кто могли быть заподозрены в родственных или иных компрометирующих связях с иностранными подданными.

Наибольших успехов добивались те руководители, которые научились понимать и оценивать прежде всего роль людей, а потом уже, во вторую очередь, роль неодушевленной техники.

Для меня объединение усилий различных по характерам, целеустремлениям, культуре, опыту и возрасту специалистов — руководителей оставалось главной проблемой. Наилучшей школой, прививающей вкус к объединению усилий, обучающей искусству контакта «каждого с каждым», было участие в подготовке техники на полигоне, проведение пусков и анализ результатов летных испытаний. Никакая теоретическая координация специалистов по баллистике, электрике, динамике управления, конструкторов, производственников и еще многих других не дает, в смысле воспитания коллективного подхода, такого эффекта, как совместная работа на полигоне. Несмотря на суровые условия жизни, высокую требовательность, поток стрессовых ситуаций, всегда сопровождающих процессы подготовки к пускам и управления полетом, на полигоне создавалась обстановка, воодушевлявшая каждого участника, побуждавшая его работать с максимальной отдачей сил и всех своих способностей.

В целом организация работ потребовала при идейном объединении более четкого территориального и структурного разделения.

Первым шагом в этом направлении стало создание на второй территории космического отделения ОКБ-1. По указанию Королева туда снова переехали космические проектанты во главе с Тихонравовым и Цыбиным, были заново созданы космические конструкторские отделы, сюда же вселили специалистов переведенного из НИИ-1 отдела Раушенбаха. С нашей старой территории мы перевели также отделы радиотехники и электрооборудования, сильно разросшиеся, главным образом, за счет специалистов, привлеченных академиком Александровым в бытность его директором.

Мы получили возможность создать в ОКБ-1 уникальный комплекс отделов по разработке систем управления космическими аппаратами. Постановлениями правительства были определены головные организации и главные конструкторы по разработке и изготовлению систем управления ракетами. Это были Пилюгин и Рязанский в НИИ-885, отделившиеся от них Семихатов в Свердловске — для морских ракет и Коноплев в Харькове — для ракет, создаваемых Янгелем. Почему — то в коридорах властных структур считалось, что они же рано или поздно, между делом, справятся и с новыми системами управления космическими аппаратами. Это было заблуждение — головокружение от успехов.

Собравшиеся на «втором производстве» специалисты решили, что пришло время захватывать инициативу в создании принципиально новых систем.

Наши последующие успехи в космосе в значительной степени объясняются тем, что с самого начала создание космической техники было организовано в виде системно — законченного процесса. Исследования, лабораторные разработки, конструкторские работы, производство первых опытных летных образцов, летно — конструкторские испытания, учет их опыта, внесение изменений в ходе производства — все это сливалось в единую и общую для многих тысяч участников целенаправленную деятельность.

Обсуждая с товарищами ближайшие планы и перспективы, мы пришли к выводу, что системы управления космическими аппаратами — это родственное ракетам по технологии приборного производства, но новое по техническим принципам направление. Никто из маститых главных конструкторов в полном объеме за него не берется. Наша историческая миссия — взять всю эту проблему в ОКБ-1 в свои руки. Удивительно, что у Королева эти мои предложения не вызвали возражений или опасений. В конечном счете он как единственный Главный конструктор в ОКБ-1 взвалил на себя еще одно тяжкое бремя ответственности за судьбы космических планов. Он очень активно поддержал все мои предложения и даже пошел дальше.

«Ты со всеми твоими отделами ничего не создашь, если не будет у нас собственного современного приборного производства, — решил Королев. — Я предлагаю тебе подготовить предложения, какие приборные заводы загрузить нашими заказами. Незамедлительно начинаем организацию и строительство своего приборного производства. Приборный цех № 2, твоего любимого Штаркова, — это все же цех, а нам нужно мощное, самое универсальное и разностороннее производство. Начальника такого будущего производства я уже нашел».

Действительно, вскоре начальником приборного производства и одновременно заместителем главного инженера завода был назначен Исаак Борисович Хазанов. До объединения он работал у Грабина начальником научно — экспериментального отдела. Меня вначале удивило, почему Королев на приборное производство назначает неспециалиста. Но он меня успокоил, что Хазанов не подведет. В очередной раз Королев не упустил случая вспомнить мои старые ошибки в расстановке кадров и сказать, что в людях он разбирается. Сам Королев впервые увидел Хазанова только в 1959 году после присоединения коллектива Грабина. При этом назначении сработала то ли рекомендация Туркова, то ли слава о легендарных подвигах отца Хазанова, которого Устинов во время войны бросал на самые прорывные участки по производству вооружений, а может быть, свойственная Королеву уникальная способность с первого знакомства безошибочно оценивать людей, но он не ошибся в своем выборе.

Хазанов объединил под своим руководством разрозненные производственные участки и цехи, в том числе по изготовлению рулевых машин, кабелей, наземных пультов и антенн. Одновременно мы начали новое строительство. Для быстрого увеличения производственных площадей под приборное производство за несколько месяцев на второй территории были возведены четыре трехэтажных корпуса. Небывало короткие сроки строительства объяснялись использованием типовых проектов и стандартных блоков, предназначенных для школьных зданий. В те годы школьное строительство в Москве и области было поставлено на поток. Школы вырастали буквально за три — четыре месяца. Вот этим и воспользовался Хазанов с помощью Совкова, предприимчивого помощника Королева по строительству. Началось проектирование и специального современного шестиэтажного корпуса — фактически приборного завода. Там предусматривалось кондиционирование, чистая зона для микроэлектронной технологии, специальные лаборатории для испытания приборов на надежность при возможных и даже невероятных внешних механических, климатических и космических воздействиях. Пока шло строительство, мы с Хазановым, пользуясь заинтересованностью региональных совнархозов и заводов, получивших при хрущевских реформах большую самостоятельность, стремились разместить максимальное количество заказов на заводах приборного и радиоэлектронного профиля.

Директора заводов, подчиненных совнархозам, получили право принимать заказы и заключать договора, не ожидая указаний сверху. В 1965 году совнархозы были ликвидированы. Снова восторжествовала централизованная командно — административная система управления. Нам стоило больших трудов удержать кооперацию, организованную во времена совнархозов.

Королев всячески поощрял деятельность по расширению производственной базы. Вот один из характерных эпизодов. В Киев Королев вылетел вместе со мной и Хазановым. Мы были приняты секретарем ЦК Украины Шелестом. Затем наши предложения «пошли гулять» по кабинетам оборонного отдела ЦК Украины и Киевского совнархоза. Недоброжелательность высшего партийно — хозяйственного аппарата Украины удалось нейтрализовать активностью руководителей заводов, которые относились к нашим предложениям с большим интересом. Думающих директоров увлекала не столько задача загрузки на ближайшие дни, сколько перспектива освоения новых изделий и, под этим ракетно — космическим флагом, модернизация оборудования, строительство новых цехов и получение дополнительных благ для своих коллективов. После длительных скитаний по киевским коридорам власти, утомительных совещаний, на которых нам объясняли, что для Украины самое главное на текущий момент — это черная металлургия, а не спутники, мы улетели в Москву, все же заручившись согласием на использование двух заводов: КРЗ — Киевского радиозавода и «Киевприбора». Оба эти завода впоследствии заняли ведущую роль в производстве сложной радиоэлектронной аппаратуры для ракетно — космической техники.

Королев не имел возможности вылетать с нами на все заводы, которые мы с Хазановым намеревались вывести на орбиту космического приборостроения. Однако он всегда помогал, даже не выходя из кабинета. Перед тем как отпускать нас в самостоятельные экспедиции с целью «колонизации» чужих заводов, Королев договаривался с ЦК, Госпланом и ВПК. Оттуда незамедлительно следовали указания секретарям областных комитетов партии. Когда мы прилетали на своем самолете в нужный город, нас принимали, как высоких гостей. Прежде чем отправляться на завод, мы посещали оборонный отдел обкома. Как правило, представители обкома и совнархоза сопровождали нас при всех разговорах с директорами заводов вплоть до заключительных банкетов. Иногда доходило до курьезов.

Прилетев в Казань, мы убедились, что имеющиеся там заводы по своему профилю нам не подходят, но могут быть использованы нашим смежником Алексеем Богомоловым для производства приемоответчиков системы радиоконтроля орбит (РКО). Главный конструктор ОКБ МЭИ Богомолов располагал в самом МЭИ небольшим опытным заводом, который не мог удовлетворить наши потребности по количеству и срокам поставок. Учитывая это, я, где удавалось, старался договариваться не только о производстве по прямым заказам нашего ОКБ-1, но и о загрузке заводов подходящего профиля изделиями других главных конструкторов, работавших по нашим заданиям. В Казани представился такой случай, и ОКБ МЭИ получило на долгие годы хорошую производственную базу.

Однако прямых заказов для нашего ОКБ-1 в Татарском совнархозе мы никому предложить не смогли и спешили улететь. Директор одного из заводов, расположенного на берегу Камы, захватил нас «в плен» и увез к себе. В течение двух дней он организовывал пикники с рыбной ловлей на живописных островах, имея одну цель — получить заказ на производство космических приборов. Он нас выпустил, только получив заверения, что мы рассмотрим такую возможность в ближайшие дни. Увы, это был завод массового производства, а наша научная продукция никак не могла удовлетворить аппетиты завода, приспособленного к выпуску партий из многих тысяч изделий. Значительно более результативными были наши «налеты» на Ростовский и Башкирский совнархозы. Несмотря на скромные рыболовные успехи на Азовском море и уральской реке Белой, мы установили прочные дружественные контакты с Азовским оптико-механическим и Уфимским приборостроительным заводами. Вскоре азовский завод оказался монополистом по производству разработанных нами универсальных испытательных станций и стыковочных агрегатов. Уфимский завод освоил бортовую вычислительную машину и обширную номенклатуру коммутационной аппаратуры для пилотируемых кораблей, вплоть до «Союзов». На Сарапульском заводе авиационных агрегатов удалось организовать крупносерийное производство рулевых машин, освободив от этой трудоемкой продукции наш опытный завод.

Не забыли мы Москву и Ленинград.

Московский завод «Пластик» во время и после войны специализировался на изготовлении самых хитроумных взрывателей для снарядов и ракет различных типов. Главный инженер «Пластика» Борис Зайченков в конце 1959 года проявил незаурядную храбрость, согласившись на наше в значительной мере авантюрное предложение. До середины 1960 года надо было изготовить и отработать сложное, даже по теперешним представлениям, программно-временное устройство (ПВУ) и счетно-решающий блок для марсианских пусков. Эти приборы выполняли функции управления, с которыми теперь справляются микроэлектронные цифровые вычислительные машины. Тогда этой техникой мы еще не владели и только-только освоили схемотехнику на полупроводниковых триодах — транзисторах в комбинации с обычными реле, матрицами на ферритовых сердечниках, магнитными усилителями.

За разработку этих приборов в немыслимо короткие сроки взялся начальник лаборатории Герман Носкин. В его команду в числе других инженеров входил Николай Рукавишников. Совсем недавно, за обедом в нашей столовой, дважды Герой Советского Союза президент Федерации космонавтики космонавт Рукавишников напомнил мне о тех далеких днях и ночах. Он, Рукавишников, его начальник Носкин и их товарищи почти круглые сутки проводили в цехах «Пластика», пытаясь к сроку отладить ПВУ. Главный инженер Зайченков считал, что такого напряжения и бессонных ночей не было даже во время войны. Однажды он позвонил мне ночью, сказал, что его мастера делают все возможное, но мои инженеры совсем запутались с поисками неисправностей. Просил срочно приехать и на месте решить, что же делать дальше. Я приехал, и мы с Зайченковым прошли в цех. Небритые, серые от усталости и бессонных ночей лица испытателей не внушали оптимизма. Один из них уткнулся в прибор, что-то паял, другой щелкал тумблерами на пульте, третий что-то искал под верстаком. Я решился и громким бодрым голосом спросил: «Как дела, ребята? Завтра самый последний срок!»

Никто не поднял головы, кроме согнувшегося под верстаком. Он выпрямился, посмотрел на пришедшее начальство невидящим взором и тихо сказал: «Мужики, шли бы вы к…» И далее следовал точный адрес, по которому усталый работяга посылает всякого, мешающего закончить ответственную работу. «Ну, хорошо, не будем вам мешать», — только и ответил я, уходя с Зайченковым.

Через двое суток первый электронный прибор — ПВУ для первого автоматического межпланетного аппарата — был сдан. Я совершенно забыл об этом инциденте. Спустя тридцать два года космонавт Рукавишников напомнил об этом происшествии с нескрываемым удовольствием. Тогда молодой инженер и его товарищи были творцами и чувствовали себя полными хозяевами своих творений. Радость творческого горения, удовлетворение от сознания выполненного долга доставляли в те времена молодым инженерам, может быть, большее удовлетворение, чем в последующие годы ордена и высокие звания.

С той поры в течение многих лет на заводе «Пластик» изготавливали ПВУ для межпланетных автоматических станций, даже после передачи этой тематики Бабакину в ОКБ имени С.А. Лавочкина. Спустя тридцать пять лет, несмотря на невзгоды последних лет, завод «Пластик» остается смежником в космическом приборостроении.

В Ленинграде приборостроительный завод был загружен заказами на изготовление полуавтоматизированной контрольно-испытательной аппаратуры. Однако с ликвидацией власти совнархозов этот завод был возвращен в Министерство авиационной промышленности, а наши заказы были оттуда изгнаны.

Я рассказал только о некоторых основных заводах, которые должны были выпускать самую разнообразную бортовую и наземную аппаратуру.

Новые производства надо было безотлагательно обеспечить технической документацией, конструкторским сопровождением, организовать помощь поставками комплектующих элементов и материалов, ежедневно отвечать на десятки телефонных и телеграфных вопросов, при осложнениях вылетать и выезжать лично для решения проблем на месте. Эту работу мы также проводили вместе с Хазановым. Через три года Хазанов был назначен главным инженером нашего завода. В этом амплуа его блестящие организаторские способности проявились в полной мере.

По традиционным канонам и законам Главного артиллерийского управления, которые были приняты для приборов, устанавливаемых на боевые ракеты, цикл создания сложного прибора от замысла до разрешения на первый полет занимал от одного до трех лет.

Вначале шла разработка идеи, теоретические расчеты, лабораторные исследования. Затем следовало изготовление лабораторного макета, его проверки, переделки, доработки. После этого разработчик формулировал задание конструкторскому отделу, который выпускал чертежи для изготовления первого опытного образца. Первый образец изготавливался с многими отступлениями от жестких норм, на страже которых стояли военные представители. Надо бьшо как можно скорее сверить чертежи с изготовленным образцом, внести в них с учетом опыта производства все изменения и дать разрешение по уже новой документации приступить к изготовлению первых штатных образцов. К этому времени кроме чертежей должны подоспеть полноценные инструкции для проверочных и сдаточных испытаний. Их выпуск оказывался зачастую более трудоемким, чем разработка чертежной документации. Я не помню случая, чтобы составленная разработчиком прибора испытательная документация без серьезных поправок, «с ходу», годилась для приемки и сдачи приборов.

Первые приборы, прошедшие проверочные испытания, поступали на КДИ — конструкторско-доводочные испытания. Их грели, морозили, трясли на вибростендах, помещали в вакуумные и влажные камеры, проверяли на крайние допуски по питающему напряжению. И обязательно всплывали дефекты, требовавшие переделок, повторных испытаний, замены каких-нибудь комплектующих. При серьезных дефектах останавливалось производство для досконального выяснения, объяснения причин и согласования всех последующих мероприятий с «заказчиком», то есть военным представителем.

Наконец, когда все уже согласовано, производство «стоит на ушах», чтобы в срок подать первые приборы, допущенные к установке на космический аппарат. Вместо сборочного цеха опоздавший прибор устанавливается уже в КИСе — контрольно-испытательной станции завода, на которой проходят испытания всего космического аппарата. Это последний этап перед отправкой на полигон. Здесь неожиданно выявляются неприятности, связанные с электромагнитной несовместимостью прибора. Он мешает, или ему мешают соседи. А бывает, что и в многочисленных кабельных соединениях допущены ошибки, приводящие к появлению настоящего дыма! В последнем случае «на ушах» стоят разработчики прибора, бортовых схем, конструкций кабелей и производственники. Пока не будет найдена ошибка, космический аппарат не двинется на следующие по очереди испытания. Нам удалось с самого начала воспитать всех разработчиков и испытателей по принципу: прежде всего найти причину, принять решение по устранению дефекта, провести все доработки, повторить испытания, а потом, убедившись, что доработки были удачными, искать виновника.

Большое значение в процессе «разработка — изготовление — испытания — сдача» имели взаимоотношения с офицерами — специалистами военной приемки. Наше военное представительство возглавляли полковники Павел Трубачев и его заместитель Павел Александров. Я с ними был хорошо знаком еще по совместной работе в институтах «Рабе» и «Нордхаузен». У нас установились хорошие деловые отношения. Офицеры приемки, их называли «трубачевцами», могли бы проявлять формальный подход и работать «по правилам». Это было бы самым опасным в нашем деле. Нам в совместной работе удалось этого избежать. В 1961 году Трубачев был назначен начальником управления в системе РВСН. С пришедшим ему на смену полковником Олегом Загревским, а затем и с полковником Александром Исаакяном мы также всегда находили общий язык.

Возникавшие конфликты разрешались в интересах дела и сроков. Сроки обычно входили в противоречие с описанным выше формальным циклом создания приборов. От всех руководителей разработок, начиная с заместителей главного конструктора до инженера-разработчика, требовалось, кроме безусловной технической компетентности, еще и умение искать компромиссы. Это искусство не описано ни в каких учебниках и не является инженерной дисциплиной вузов.

Найти компромисс между требованиями строгой последовательности в процессе создания приборов и сроками, которые никак с этим длинным циклом отработки не совмещались, бывало очень трудно. Обычно мы договаривались о параллельном цикле — производство начиналось задолго до отработки первых лабораторных образцов. Это бьш риск. Иногда большой производственный задел приходилось выбрасывать. Но в целом такой метод, впоследствии распространившийся на другие предприятия, себя оправдывал.

Современного разработчика, пользующегося услугами персональных компьютеров, моделирующих стендов, системой автоматизированной разработки чертежей, в том числе и больших интегральных схем, беспокоит прежде всего цикл отработки программно-математического обеспечения. Компьютеризация систем управления произвела революцию в технологии разработки и изготовления аппаратуры. В 60-е годы мы не представляли себе, что всего через двадцать лет сроки создания системы будут определяться не конструктором и производством, а математиком, разрабатывающим программное обеспечение. Но работать над этим будущим мы начали еще в те далекие годы.

Е-2 УХОДИТ К ЛУНЕ 

В сентябре 1959 года мы доказали всему миру, что третья ступень межконтинентальной ракеты способна доставить полезный груз даже на Луну. Теперь на очереди было фотографирование невидимой стороны Луны — новый сюрприз, о котором, как у нас уже было принято, никаких предварительных публикаций не допускалось.

По сравнению с прямым попаданием в Луну задача фотографирования ее обратной стороны была несоизмеримо более сложной. Впервые в истории космонавтики был создан управляемый автономно и по командам с Земли космический аппарат. На автоматической станции (АС), или объекте Е-2, устанавливалось ФТУ -фототелевизионное устройство. По достижении района Луны АС должна была системой ориентации повернуться так, чтобы объективы фотоаппарата были направлены на невидимую с Земли обратную сторону Луны. При этом система управления обязана стабилизировать АС, вовремя включить ФТУ и по истечении 40-50 минут его выключить.

Расстояние от станции до поверхности Луны во время процесса фотографирования по расчетам, которые были проведены совместно математическими группами Охоцимского в ОПМ, Лаврова в ОКБ-1 и Эльясберга в НИИ-4, составляло около 7000 км. Была выбрана сильно вытянутая эллиптическая орбита, охватывающая Луну и Землю.

Для формирования нужной орбиты, огибающей Луну с обратной стороны, «небесные механики» из ОПМ предложили использовать влияние притяжения Луны. Траектория облета рассчитывалась так, чтобы получить максимальное количество информации на первом витке облета. Запаса фотопленки на борту должно было хватить и на второй виток облета Луны и Земли. Но будет ли он, этот второй виток? Споров о выборе траектории было много. Проблема осложнялась еще и тем, что для успешной передачи на Землю результатов фотосъемки по радиоканалу при возвращении к Земле АС должна была находиться со стороны северного полушария, так как первый в стране пункт межпланетной связи был сооружен в Крыму на горе Кошка в районе Симеиза.

Во время обсуждения предложенного баллистиками варианта траектории от них требовали клятвенного подтверждения, что при возвращении к Земле на первом обороте станция не заденет за атмосферу Земли и не сгорит. Споры вокруг возможных сроков существования станции были весьма ожесточенные. Меня это касалось непосредственно, потому что исходя из времени жизненного цикла и числа сеансов связи надо было вместе с проектантами определить параметры системы электропитания и программно-временных устройств, договориться с Рязанским и Богуславским о ресурсах и количестве команд в радиосистеме и решить еще массу вопросов, которые выплывали впервые. Над всеми этими теперь уже учебно-классическими примерами думать и работать было чертовски интересно.

В 1959 году шло производство и испытания систем. Я имел уже большой опыт по отработке приборов системы управления боевых ракет и пытался всячески перенести его на системы Е-2. Скепсис, касавшийся надежности, был очень силен и имел достаточно оснований. Если по современной теории надежности подсчитать вероятность получения фотографии невидимой стороны Луны созданными тогда средствами, шансы на успех не превышали бы 20-30 %.

Вслед за системой стабилизации и ориентации, разработанной в НИИ-1 отделом Раушенбаха, наибольшие хлопоты доставляло фототелевизионное устройство «Енисей», которое все именовали «банно-прачечным трестом». Это ФТУ разработал по нашему заданию ленинградский НИИ-380, впоследствии известный как Всесоюзный научно-исследовательский институт телевидения. Команда энтузиастов во главе с директором Игорем Росселевичем, инженерами Петром Брацлавцем и Игорем Валиком в совершенно фантастические по современным представлениям сроки разработала саморегулирующуюся фототелевизионную аппаратуру. Фотоаппарат с двумя объективами проводил съемку с автоматическим изменением экспозиции. Процесс начинался только по получении команды о точном наведении на Луну. После окончания съемки пленка поступала в устройство автоматической обработки, где проводилось ее проявление, фиксирование, сушка, перемотка в специальную кассету и подготовка к передаче изображения.

Я был фотолюбителем еще с детских лет. Может быть, по этой причине проникся особой симпатией к коллективу фототелевизионщиков, на который во время испытаний «Енисея» на полигоне обрушивался гнев начальства и упреки испытателей за многочисленные отказы и постоянные срывы графика подготовки.

Для преобразования негативного изображения, полученного на пленке, в электрические сигналы использовались электронно-лучевые трубки и фотоэлектронный умножитель. Далее следовала электроника развертки луча, усиления, формирования сигнала и все прочее, необходимое для подачи информации в радиолинию. Новостью было широкое применение полупроводников — транзисторов — вместо ламп. Тогда это считалось экзотикой и было связано с большим риском.

Передача изображения с борта на Землю осуществлялась по линии радиосвязи, которая служила для измерения параметров движения самой станции и передачи телеметрических параметров. По этой же радиолинии осуществлялась передача радиокоманд для управления бортовыми системами и получения ответных квитанций. Это была сложная комплексированная радиосистема, разработанная в НИИ-885 под руководством Богуславского. Во время работы над этой системой у меня с ним было много довольно мирных споров по поводу выбора принципа радиопередачи.

Еще в Германии, изучая немецкий опыт радиоуправления и телеметрии, Богуславский критиковал немцев за использование непрерывного излучения радиоволн вместо импульсного, широко применявшегося в радиолокации. Разрабатывая самостоятельно новые системы, Богуславский всячески проталкивал импульсные идеи. В этом я его поддерживал. Я был приучен к импульсным методам еще с 1943 года при работе с Поповым над системой определения координат самолета.

Для Е-2 Богуславский вопреки предыдущим пристрастиям стал разрабатывать комплексированную радиолинию непрерывного излучения. Не только я, но и все наши радисты, а их в ОКБ-1 уже собралось довольно много, требовали активного воздействия для восстановления импульсного «мировоззрения» Богуславского. Но он стоял на своем.

Наши разногласия дошли до СП. Он потребовал объяснений от Рязанского, который отвечал за радиосистему в целом. Вопрос был вынесен на узкое совещание, на котором Богуславский честно заявил, что от своей приверженности импульсным методам он не отступает, но в такие сроки разработать надежную систему можно только на проверенных методах непрерывного излучения. На том и помирились в интересах сроков и надежности.

Победителей, как правило, не судят, но вялое и неконтрастное изображение, которое было впервые получено при передаче, объяснялось недостаточной энергетикой радиолинии. Об этом мы с Богуславским, не теряя дружбы, дискутировали много лет спустя после сеансов связи во время вечерних прогулок по территориям Симферопольского и Евпаторийского радиоцентров космической связи.

Богуславский отвечал и за идеологию всего наземного сложного радиооборудования, командные устройства, мощные радиопередатчики, приемные и регистрирующие устройства, антенные системы. Успех строительства и подготовки первого пункта космической связи в Крыму на горе Кошка к такой ответственной работе определялся дружной совместной деятельностью в/ч 32103 и НИИ-885. Южный склон горы, на котором сооружался пункт, был обращен к морю. Практически отсутствовали индустриальные радиопомехи. Климат Крыма позволял без передышки работать круглый год.

Центр связи входил в большую систему КИКа — командно-измерительного комплекса. В те годы КИК еще подчинялся НИИ-4 — генералу Соколову. Тренировки во время наших неудач при пусках 1958 года подтвердили, что нет худа без добра. Когда мы добились, наконец, надежности и осуществили попадание в Луну, система дальней радиосвязи была отработана.

Сборка и испытания АСа на заводе к нужному сроку не были закончены. Учитывая, что все наиболее квалифицированные испытатели все время находились на полигоне, Турков, с согласия Королева, отправил аппарат на полигон для окончательной отработки в августе 1959 года. На технической позиции к тому времени уже сложилась система подготовки недоделанных объектов.

Я разделил обязанности постоянного руководства и контроля за испытаниями с Аркадием Осташевым. Он великодушно согласился пребывать в МИКе главным образом ночью, предоставив мне день не только для работы, но и для общения с многочисленным начальством, которое ночью все же предпочитало отсыпаться, или для докладов о ходе дел в Москву — уже совсем высокому руководству. Испытания шли параллельно с подготовкой пусков Е-1 — лунника с историческим вымпелом.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35