Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зорро. Рождение легенды

ModernLib.Net / Исторические приключения / Альенде Исабель / Зорро. Рождение легенды - Чтение (стр. 19)
Автор: Альенде Исабель
Жанр: Исторические приключения

 

 


Так, он полагал, что богатые придумывают законы для того, чтобы защитить свое богатство. Взять, например, налоги: получается, что их платят только бедняки, а сильные мира сего находят тысячи способов уклониться от этой повинности. Пират настаивал, что ни один человек, и тем паче правительство, не сможет отнять у него то, что принадлежит ему по праву. Диего находил в идеях своего собеседника немало противоречий. В империи Лафита обычное воровство каралось плетьми, однако в основе этой империи лежало пиратство, высшая форма разбоя. Корсар отвечал, что никогда не обижает бедняков и грабит лишь богатых. Нападать на флот империй, которые управляют своими колониями при помощи мушкета и кнута, — это не грех, а доблесть.

Отобрав у Сантьяго де Леона оружие, предназначенное для подавления восстания в Мексике, Жан по вполне приемлемой цене продал его восставшим. Он считал, что таким образом восстанавливает справедливость.

Лафит часто брал Диего в Новый Орлеан, город, построенный корсарами и гордившийся своим прихотливым, авантюрным, жизнелюбивым, переменчивым, бурным нравом. Этот город противостоял англичанам, индейцам, ураганам, наводнениям, пожарам, эпидемиям, но ничто не могло сломить его разгульного и гордого духа. Новый Орлеан был одним из главных американских портов, откуда в Европу отправлялись сахар, табак и красители, а взамен приходили наряды, книги, мебель и другой товар. Пестрое население города не придавало значения ни цвету кожи, ни москитам, ни болотам, ни, перво-наперво, законам. После захода солнца улицы наполнялись музыкой, выпивка лилась рекой, открывались двери борделей и игорных домов. Юноше нравилось прогуливаться по Оружейной площади и наблюдать за толпой: неграми, тащившими корзины с бананами и апельсинами, женщинами, которые гадали и продавали амулеты Вуду, танцорами и музыкантами. Торговки сладостями в тюрбанах и голубых передниках разносили на подносах имбирные, медовые и ореховые пирожные. В мелких лавчонках продавали пиво, жареные креветки и свежие устрицы. Пьянчуги соседствовали с нарядными кавалерами, плантаторами, купцами и чиновниками. Монашки и священники мешались с проститутками, солдатами, рабами и пиратами. Грациозные квартеронки неторопливо прогуливались по площади, сопровождаемые изысканными комплиментами воздыхателей и ревнивыми взглядами соперниц. Закон запрещал креолкам носить украшения и шляпы, чтобы не затмевать белых женщин, значительно уступавших им в красоте. Впрочем, грациозные смуглянки с точеными лицами, огромными глазами и пышными кудрями все равно считались самыми прекрасными женщинами в мире. Красавицы гуляли под присмотром матерей и дуэний. Одной из таких креольских красавиц была Катрин Виллар. Лафит повстречал ее на балу, на котором матери представляли своих дочерей, изыскивая способы обойти очередной нелепый закон. В городе было слишком мало белых женщин, зато цветных хватало в избытке, и не требовалось выдающихся математических способностей, чтобы сделать выводы из этого обстоятельства, однако смешанные браки были категорически запрещены. Таким образом удавалось защищать общественные устои, усиливать власть белых и держать в повиновении цветных, но никто не мог запретить белым иметь темнокожих наложниц. Квартеронки нашли выход, который устраивал всех. Они в равной степени обучали своих дочерей ведению домашнего хозяйства и способам обольщения, так что ни одна белая женщина не могла тягаться с ними ни как хозяйка, ни как куртизанка. Креолки одевались с неповторимым изяществом в одежду, которую шили себе сами. Они отличались элегантностью и все умели. На специальных балах, куда приглашали только белых мужчин, матери подбирали своим дочерям подходящих покровителей. Содержать такую красавицу было для белых кабальеро вопросом престижа; воздержание считалось добродетелью в пуританских землях, но никак не в Новом Орлеане. Квартеронки жили не слишком роскошно, но достойно: они владели рабами, отправляли своих детей в лучшие школы и у себя дома одевались как королевы, хотя на людях выглядели скромно. Такой уклад не противоречил ни закону, ни правилам приличия и потому устраивал всех.

— Другими словами, матери продают своих дочерей, — проговорил сконфуженный Диего.

— А разве бывает по-другому? Брак — это сделка: женщина прислуживает мужчине и рожает ему детей, а тот ее содержит. Здесь у белой женщины куда меньше свободы, чем у креолки, — возразил Лафит.

— А если любовник креолки захочет жениться или взять себе другую наложницу?

— Он должен будет оставить ей дом и содержать ее вместе с детьми. Бывает, что женщины потом выходят замуж за креолов. Дети местных квартеронок получают образование во Франции.

— А вы, капитан Лафит, могли бы завести себе другую жену? — спросил Диего, вспомнив о Хулиане и Катрин.

— Жизнь — сложная штука, все может быть, — уклончиво ответил пират.

Лафит угощал Диего ужином в лучших ресторанах, водил его в театр и в оперу и знакомил со своими приятелями, представляя юношу: «Мой калифорнийский друг». Знакомые пирата были большей частью цветные, среди них встречались ремесленники, коммерсанты, артисты, адвокаты. Американцы жили обособленно, отделенные от креолов и французов невидимой границей.

Лафит предпочитал не пересекать эту черту, потому что за ней царила ненавистная ему пуританская атмосфера. Корсар сдержал обещание и отвел Диего в игорный дом. Уверенность юноши в своей победе показалась Жану подозрительной, и он предупредил нового друга, чтобы тот не вздумал мошенничать: в Новом Орлеане такие фокусы были верным способом получить нож в спину.

Диего не послушал Лафита, потому что мрачные предчувствия терзали его все сильнее. Юноша нуждался в деньгах. Он не мог беседовать с Бернардо как раньше, но все же слышал, что брат зовет его. Диего должен был поскорее вернуться в Калифорнию, и не только для того, чтобы вызволить Хулиану из лап пирата, но и потому, что знал: дома случилась беда. Используя медальон как первоначальную ставку, Диего играл в разных компаниях, чтобы его небывалая удачливость не вызвала подозрений. С его памятью и талантом фокусника ничего не стоило прятать и подменять карты; обычно юноше требовалось не более двух минут, чтобы разгадать игру своих противников. В результате Диего удалось не только сохранить медальон, но и существенно увеличить свой капитал; если бы дело пошло так и дальше, в скором времени он мог скопить восемь тысяч долларов для уплаты выкупа. Впрочем, нужно было знать меру. Сначала юноша делал вид, что проигрывает, чтобы не вспугнуть других игроков, потом назначал себе время окончания игры и тут же начинал выигрывать. Диего старался не перебарщивать. Едва его противники начинали терять терпение, он отправлялся искать другую компанию. Впрочем, в один прекрасный день молодому человеку стало так везти, что он не смог вовремя остановиться и продолжал повышать ставки. Как ни пьяны были другие картежники, им хватило сообразительности заподозрить нечистую игру. Тут же вспыхнула ссора, и партнеры вышвырнули незадачливого шулера на улицу, движимые справедливым желанием намять ему бока. Диего с трудом удалось перекричать невыносимый гвалт, чтобы высказать весьма оригинальное решение.

— Одну минуточку, господа! Я готов отдать честно выигранные деньги тому, кто пробьет головой вон ту дверь, — объявил он, указав на внушительную, окованную железом дверь старого колониального дома неподалеку от собора.

Остальные с радостью согласились. Когда игроки увлеченно обсуждали правила соревнования, на улице появился полицейский и, вместо того чтобы разогнать шумную компанию, стал с интересом прислушиваться к спору. Его попросили быть судьей, и сержант с энтузиазмом согласился. Невесть откуда взявшиеся уличные музыканты принялись наигрывать веселые мелодии; вскоре вокруг спорщиков уже собралась толпа любопытных. Начинало темнеть, и полицейский велел принести фонари. Число желающих попытать счастья росло, идея пробить дубовую дверь собственным лбом отчего-то показалась всем весьма забавной. Диего заявил, что участники пари должны внести по пять долларов. Собрав сорок пять долларов, полицейский выстроил желающих в очередь. Музыканты сыграли туш, и первый участник, обернув голову шарфом, ринулся на дверь. И тут же плюхнулся наземь от страшного удара. Публика приветствовала беднягу аплодисментами, хохотом и радостными выкриками. Две знойные креолки поднесли ему стакан оршада, а в это время дверь уже атаковал второй претендент, не сумевший улучшить результат своего предшественника. Кое-кто из участников пари отказался в последний момент, но денег им не вернули. В результате дверь осталась в целости и сохранности, а Диего забрал свой выигрыш и тридцать пять долларов в придачу. Полицейский получил десятку за труды, и все остались довольны.

Однажды вечером во владения Лафита привезли рабов. Их тайком выгрузили на берег и заперли в дощатом бараке; среди них были пятеро мальчишек, двое мужчин постарше, две девушки и женщина с грудным младенцем на руках и малышом лет шести, который цеплялся за ее юбку. Исабель вышла на террасу подышать воздухом и при свете факелов разглядела на берегу силуэты людей. Охваченная любопытством, она подошла поближе и увидела скорбную процессию измученных, оборванных людей. Девушки плакали, а женщина с ребенком молчала, глядя в одну точку невидящим взглядом, точно зомби; несчастные едва держались на ногах от усталости и голода. Оставив рабов в бараке под охраной нескольких пиратов, Пьер Лафит отправился сообщить брату о том, что прибыл новый «товар», а Исабель бросилась домой, чтобы рассказать об увиденном друзьям. Диего видел в городе афиши, гласившие, что через несколько дней в Святилище открывается невольничий рынок.

В Баратарии пленники отлично усвоили, что такое рабство. У пиратов не было возможности привозить рабов из Африки, и потому их покупали и «выращивали» прямо в Новом Свете. Диего хотел немедленно освободить несчастных, но женщины убедили юношу, что, даже если ему удастся проникнуть в барак, разбить цепи и объяснить людям, что они свободны, им все равно будет некуда идти. Беглецов затравят собаками. Единственная надежда для них — добраться до Канады, но вряд ли это будет им по силам. Тогда Диего решил по крайней мере выяснить, в каких условиях держат узников. Он не стал посвящать дам в свои замыслы и, торопливо попрощавшись с ними, поспешил в свою комнату, чтобы надеть костюм Зорро, и, воспользовавшись темнотой, выскользнул из дома. Братья Лафиты сидели на террасе, Жан со своей трубкой, а Пьер с бокалом вина, но приближаться, чтобы подслушать их разговор, было слишком рискованно, и Диего направился прямо к бараку. Факел у двери освещал пирата с мушкетом наперевес. Юноша собирался наброситься сзади и застать часового врасплох, но в результате врасплох застали его самого.

— Добрый вечер, босс, — произнес пират.

Диего развернулся на девяносто градусов, готовый к схватке, но пират смотрел на него с бесконечным почтением. Молодой человек догадался, что в темноте его приняли за Жана Лафита, который всегда одевался в черное. Подошел еще один пират.

— Мы их покормили, босс, и теперь они отдыхают. Завтра мы их вымоем и переоденем. Они в порядке, только у младенца жар. Вряд ли он долго протянет.

— Откройте дверь, я хочу посмотреть на них, — сказал Диего по-французски, стараясь подражать интонациям корсара.

Когда пираты приоткрыли дверь барака, Диего поспешно отступил в темноту, но часовые ничего не заподозрили. Приказав им ждать снаружи, юноша вошел в барак. В углу слабо горел фонарь, и в его тусклом свете можно было разглядеть лица рабов, в ужасе взиравших на него. Взрослые были в кандалах и железных ошейниках. Диего шагнул вперед, собираясь успокоить несчастных, но узники приняли человека в маске за демона и шарахнулись назад, насколько позволяли цепи. Объясняться с ними было бесполезно: никто из них не понимал ни слова. Должно быть, эту партию «живого товара» привезли прямо из Африки, и рабы не успели выучить язык своих тюремщиков. Скорее всего, Лафиты купили их на Кубе, чтобы перевезти в Новый Орлеан. Несчастные пережили невыносимо тяжелое путешествие по морю и подверглись страшным унижениям на суше. Как знать, возможно, все они были из одной деревни, а быть может, это была одна семья. Какая разница, все равно на рынке рабов разлучат, и они никогда больше не увидят друг друга. Страдания сломили дух несчастных, повергли их в отчаяние. Увиденное произвело на Диего тяжкое впечатление. Нечто похожее он чувствовал много лет назад, в Калифорнии, когда они с Бернардо стали свидетелями нападения солдат на индейский поселок. Теперь юношу охватила та же самая бессильная ярость, что и тогда.

Вернувшись в дом, Диего переоделся и поспешил рассказать обо всем женщинам. Юноша был в отчаянии.

— Сколько стоят эти рабы, Диего? — спросила Хулиана.

— Точно не знаю, но я видел расценки на рынке в Новом Орлеане и могу предположить, что Лафиты получат тысячу долларов за каждого из мальчишек, по восемьсот за мужчин, по шестьсот за девушек и примерно тысячу за женщину с детьми. Не знаю, можно ли продавать отдельно детей моложе семи лет.

— Сколько же получается вместе?

— Приблизительно восемь тысяч восемьсот долларов.

— Чуть больше, чем просят за нас.

— Я что-то тебя не понимаю, — проговорил Диего.

— У нас есть деньги. Мы с Исабель и Нурией решили купить этих рабов.

— У вас есть деньги? — переспросил пораженный Диего.

— Драгоценные камни, ты, что, забыл?

— Я думал, пираты их забрали.

Исабель и Хулиана рассказали, как им удалось спасти драгоценности. Еще на корсарском корабле Нурии пришла в голову блестящая идея, как спрятать сокровища, ведь если бы пираты их обнаружили, они пропали бы навсегда. Каждая проглотила по нескольку камней, запивая их вином. Рано или поздно бриллианты, изумруды и рубины должны были выйти на свет естественным образом, так что женщинам пришлось какое-то время внимательно изучать содержимое ночных горшков. Это было не слишком приятно, зато теперь тщательно отмытые и зашитые обратно в складки нижних юбок камни находились в целости и сохранности.

— Этого хватит, чтобы заплатить выкуп! — воскликнул Диего.

— Конечно, но мы решили купить рабов, ведь даже если твой отец не пришлет денег, ты, насколько нам известно, начал жульничать в карты, — заявила Исабель.

Жан Лафит проверял счета, прихлебывая кофе и поедая чудесные французские пончики, когда на терpace появилась Хулиана и положила перед ним маленький сверток. При виде девушки, которая снилась ему каждую ночь, сердце корсара забилось сильнее. Развернув платок, он не сдержал удивленного возгласа.

— Сколько это стоит, по-вашему? — спросила девушка и, густо краснея, предложила пирату сделку.

Пират был глубоко потрясен, когда узнал, что сестры смогли сберечь драгоценности; второе потрясение ожидало его, когда он понял, что пленницы хотят купить рабов ценой собственной свободы. Что скажут на это Пьер и другие капитаны? Лафит отдал бы все на свете, чтобы Хулиана не думала о нем как о бессердечном разбойнике и работорговце. Впервые в жизни он устыдился своего ремесла. Жан не хотел покупать любовь красавицы, потому что не мог предложить ей взамен свою, однако он должен был по крайней мере завоевать ее уважение. Деньги не имели значения, можно было заработать еще, а уж заткнуть глотки своим компаньонам он как-нибудь сумел бы.

— Эти камни стоят очень дорого, Хулиана. Хватит, чтобы купить рабов, заплатить выкуп за вас и всех ваших друзей и вернуться в Калифорнию. И еще останется вам с сестрой на приданое, — произнес он.

Хулиана даже вообразить не могла, что горсть цветных стекляшек окажется такой ценной. Она разделила камни на две кучки, большую и поменьше, завернула первую обратно в платок, а вторую оставила на столе.

Девушка собиралась уйти, но взволнованный Лафит вскочил и схватил ее за руку:

— Что вы сделаете с рабами?

— Велю снять с них кандалы, а потом посмотрю, как им можно помочь.

— Что ж. Вы свободны, Хулиана. Я устрою так, чтобы вы могли уехать как можно скорее. Прошу прощения за все, что вам пришлось пережить по моей вине, но если бы вы только знали, как я хотел бы повстречать вас при других обстоятельствах. Прошу вас, примите это в подарок. — И он протянул ей оставшиеся на столе камни.

Хулиана, потратившая столько сил, чтобы разлюбить пирата, была обезоружена. Девушка не знала, что и думать, но интуиция подсказывала ей, что Лафит готов ответить на ее чувства: это был подарок влюбленного. Заметив, что девушка растерялась, корсар не долго думая притянул ее к себе и прильнул к ее губам. Это был самый первый поцелуй любви в жизни Хулианы и, несомненно, самый прекрасный. Такие поцелуи запоминают навсегда. Девушка чувствовала близость пирата, его руки на своих плечах, его дыхание и тепло, исходящий от него волнующий мужской запах, его язык у себя во рту, и дрожь пробирала ее до костей. Ее страсть к Лафиту только просыпалась, но это была настоящая страсть, древняя, вечная, всепоглощающая. Хулиана знала, что больше никогда никого не полюбит, что эта запретная любовь останется ее единственной любовью на всю жизнь. Она потянулась к Жану, вцепившись в ворот его рубашки, и ответила ему с таким же пылом, чувствуя, что сердце готово разорваться от боли: то было их прощание. Когда влюбленные насытились поцелуем, девушка упала на грудь пирату, едва дыша, бледная, с отчаянно бьющимся сердцем, а он нежным шепотом повторял ее имя: «Хулиана, Хулиана, Хулиана».

— Мне нужно идти, — проговорила она, отстраняясь.

— Я люблю вас всем сердцем, Хулиана, но и Катрин я тоже люблю. Я никогда не оставлю ее. Сможете ли понять меня?

— Да, Жан. Я полюбила вас себе на горе и знаю, что мы никогда не будем вместе. А за преданность Катрин я люблю вас еще сильнее. Дай бог, чтоб она поскорее поправилась и вы были счастливы…

Жан Лафит хотел снова поцеловать девушку, но та бросилась прочь. Оба они были слишком взволнованны, чтобы заметить мадам Одиллию, все это время наблюдавшую за ними.

Хулиана точно знала, что ее жизнь кончена. Без Жана ее существование не имело смысла. Девушка даже хотела умереть, как героини обожаемых ею романов, однако она понятия не имела, где можно подхватить туберкулез или подобный ему аристократический недуг, а смерть от тифа казалась ей не слишком благородной. Убивать себя Хулиана не собиралась: несмотря на чудовищные страдания, она все же не была готова обречь себя на адские муки; даже Лафит не стоил такой жертвы. Кроме того, девушка понимала, что ее самоубийство повергло бы в отчаяние Исабель и Нурию. Единственным выходом оставался монастырь, однако монашеское облачение не слишком подходило для жаркого климата Нового Орлеана. Да и покойный отец Хулианы, который всю жизнь был убежденным атеистом, вряд ли одобрил бы такое решение. Томас де Ромеу предпочел бы видеть свою дочь женой пирата, но никак не монашкой. А значит, нужно было поскорее покинуть Луизиану и посвятить себя заботам об индейцах в миссии доброго падре Мендосы, о котором Диего так много рассказывал. Она навсегда сохранит в душе облик Жана Лафита, его вдохновенное лицо, темные как ночь глаза, копну волос, его рубашку из черного шелка и золотую цепь, его крепкие руки, которые обнимали ее, и поцелуй, который он ей подарил. Хулиана не могла найти утешения в слезах. Девушка давно выплакала все свои слезы, никогда в жизни она не плакала так много, как в те дни.

Стоя у окна, Хулиана смотрела на море и молча пыталась преодолеть разрывавшую ее сердце боль, как вдруг почувствовала чье-то присутствие. Это была мадам Одиллия, прекрасная как никогда, в платье и тюрбане из белого льна, с рядами янтарных ожерелий на груди, тяжелыми браслетами и золотыми кольцами в ушах. Королева Сенегала и дочь королевы.

— Ты влюбилась в Жана, — спокойно сказала она, впервые обращаясь к девушке на «ты».

— Не беспокойтесь, мадам, я никогда не встану между вашей дочерью и ее мужем. Я уеду, и он забудет меня, — пообещала Хулиана.

— Зачем тебе рабы?

— Чтобы освободить их. Вы ведь поможете им? Я слышала, квакеры защищают рабов и помогают им перебраться в Канаду, но я не знаю, как с ними связаться.

— В Новом Орлеане есть много свободных негров. Твои рабы смогут найти работу и жить в городе, а я помогу им устроиться, — предложила королева.

Она помолчала, внимательно разглядывая Хулиану своими ореховыми глазами, перебирая янтарные бусины, подсчитывая, размышляя. Наконец ее суровый взгляд немного смягчился.

— Хочешь увидет Катрин? — глухо спросила Одиллия.

— Да, мадам. И еще мне хотелось бы увидеть малыша, чтобы запомнить обоих, так мне будет проще представлять Жана счастливым, когда я стану жить в Калифорнии.

Мадам Одиллия провела Хулиану в другое крыло дома, такое же чистое и уютное, как остальные комнаты, в которое она поместила своего внука. Детская напоминала комнату маленького европейского принца, если не считать вудуистских амулетов для защиты от дурного глаза. Завернутый в кружевные пеленки Пьер спал в бронзовой колыбельке, которую качала молодая полногрудая негритянка с усталыми глазами, а маленькая темнокожая девочка обмахивала младенца опахалом. Одиллия откинула москитную сеть, и Хулиана склонилась над колыбелькой, чтобы посмотреть на сына своего любимого. Малыш был очарователен. Девушка видела не так много младенцев, но этот показался ей самым прелестным на свете. Одетый в одну лишь распашонку, он лежал на спине, раскинув ручки и ножки, и крепко спал. Мадам Одиллия жестом позволила ей взять ребенка на руки. Как только Хулиана прижала малыша к груди, прикоснулась губами к его почти лысой головке, увидела его беззубую улыбку, потрогала тоненькие пальчики, придавивший ее душу тяжкий черный камень начал уменьшаться, отпускать, исчезать. Девушка принялась осыпать поцелуями голенькие ножки младенца, его животик с едва зажившим пупком, потную шейку, и из глаз ее хлынули потоки жарких слез. Она плакала не от ревности, а от нежности, внезапно охватившей все ее существо. Бабушка положила Пьера в колыбель и жестом приказала Хулиане следовать за ней.

Оставив позади дом и сад, заросший олеандрами и апельсиновыми деревцами, женщины вышли на берег, где уже поджидала лодка, чтобы отвезти их в Новый Орлеан. Миновав центральные улицы, они вышли на кладбище. Частые наводнения не позволяли хоронить мертвецов в земле, и кладбище походило на целый город склепов и мавзолеев, украшенных мраморными статуями, ажурными решетками, куполами и башенками. Чуть в стороне Хулиана увидела ряд совершенно одинаковых зданий, высоких и узких, с двумя дверьми, впереди и сзади, и одним окном с каждой стороны. Такие строения называли «построенными на выстрел», поскольку пуля, влетевшая в парадную дверь, вылетала из противоположного входа, не задев стен. Мадам Одиллия вошла, не постучавшись. Внутри возились детишки разных возрастов под присмотром двух женщин в полосатых передниках. Дом наполняли амулеты, флаконы с целебными снадобьями, засушенные травы, свисавшие с потолка, деревянные фигурки, утыканные гвоздями, маски и множество других предметов, связанных с культом Вуду. Пахло чем-то сладким и терпким, вроде патоки. Кивнув женщинам, мадам Одиллия провела Хулиану в маленькую боковую комнату. Там очень смуглая худая мулатка с глазами пантеры, блестящей от пота кожей и волосами, заплетенными по меньшей мере в сотню косичек и украшенными разноцветными ленточками и бусинками, кормила грудью новорожденного младенца. Это была знаменитая Мари Лаво, жрица, которая по воскресеньям плясала с рабами на площади Конго, а во время тайных церемоний в лесной чаще впадала в транс и вызывала богов.

— Я привела ее, чтобы ты сказала, она ли это, — сказала мадам Одиллия.

Мари Лаво поднялась и подошла к Хулиане, прижимая к груди ребенка. Еще в юности она дала зарок каждый год рожать ребенка, и теперь их у нее было пятеро. Мулатка приложила ко лбу Хулианы три растопыренных пальца и впилась взглядом в ее глаза. Девушка содрогнулась всем телом, словно в нее попала молния. Прошла минута.

— Это она, — сказала Мари Лаво.

— Но ведь она белая, — возразила мадам Одиллия.

— Говорю тебе, это она, — повторила жрица и развернулась, давая понять, что аудиенция закончена.

Хулиана и королева Сенегала вновь пересекли кладбище и Оружейную площадь и вышли на берег, где, покуривая сигару, терпеливо ждал гребец. На этот раз он повез женщин к болотам. Вскоре они попали в лабиринт заболоченных каналов, лагун и островков. Тоскливый пейзаж, запах трясины, крики птиц, кайманы, внезапно всплывавшие за бортом лодки, — все это заставляло сердце трепетать в предчувствии опасности и тайны. Хулиана вспомнила, что никого не предупредила о своем уходе. Сестра и Нурия наверняка уже начали волноваться. Девушке пришло в голову, что мать Катрин заманила ее на болота с дурными намерениями, но она поспешила прогнать недостойные подозрения. Путь по каналам оказался слишком длинным, жара утомила Хулиану, она страдала от жажды, под вечер в воздух поднялись тучи москитов. Девушка не решалась спросить, куда они плывут. Когда уже стало темнеть, лодка пристала к берегу. Приказав гребцу ждать, мадам Одиллия зажгла фонарь, взяла Хулиану за руку и повела ее по широкой равнине, на которой не было ни деревца, ни тропинки. «Смотри не наступи на змею» — вот и все, что она сказала. Они шли очень долго, прежде чем королева нашла то, что искала. Прямо посреди равнины росла целая рощица высоких, покрытых мхом деревьев с крестами на стволах. Это были не христианские, а вудуистские кресты, которые символизировали взаимопроникновение двух миров, мира живых и мира мертвых. Святыни охраняли маски и деревянные статуи африканских богов. При свете луны и фонаря это место казалось невыносимо страшным.

— Моя дочь здесь, — сказала мадам Одиллия, опустив глаза.

Катрин Виллар умерла от родовой лихорадки за пять недель до этого. Ее не смогли спасти ни врачи, ни христианские монастыри, ни африканская магия. Ее мать и другие женщины перевезли сожженное инфекцией, обескровленное тело в святилище посреди трясины, где ему предстояло покоиться до тех пор, пока дух умершей не укажет на жену, которая сможет ее заменить. Катрин не могла допустить, чтобы ее ребенок попал в руки очередной наложницы Жана Лафита. Она должна была выполнить свой материнский долг до конца, потому тело и решено было спрятать. Теперь Катрин находилась между миром мертвых и миром живых и могла свободно проникать как в тот, так и в другой. Разве Хулиана не слышала шагов умершей в доме Лафита? Разве по ночам она не чувствовала, что призрак стоит у ее изголовья? Запах апельсинов, распространившийся по острову, был запахом духов Катрин, которая и после смерти охраняла своего сына и подыскивала ему достойную мачеху. Мадам Одиллия не понимала, почему ее дочь предпочла белую женщину с другого конца земли, но кто она такая, чтобы оспаривать волю умерших? Катрин из мира духов было виднее. Так сказала Мари Лаво. «Когда появится та самая женщина, я узнаю ее», — пообещала жрица. Мадам Одиллия что-то заподозрила, когда влюбленная в Жана Лафита Хулиана отказалась от него, чтобы не причинять боль Катрин, и укрепилась в своих подозрениях, когда девушка пожалела рабов. Теперь она знала, что душа ее дочери отправится на небеса, а тело ее можно похоронить на кладбище, там, где до него не доберется наводнение. Одиллии пришлось повторить свою историю несколько раз, потому что Хулиана все не могла в нее поверить. Кто бы мог подумать, что мертвая жена Лафита все это время покоилась здесь. Что подумает Жан? Мадам Одиллия сказала, что ее зятю совсем не нужно знать об этом. Дата смерти Катрин не имела никакого значения, и Одиллия собиралась объявить, что ее дочь скончалась вчера.

— Но Жан захочет увидеть тело! — возразила Хулиана.

— Это невозможно. Только женщины могут видеть трупы. Наша миссия состоит в том, чтобы приводить людей в этот мир и провожать умерших. Жану придется смириться с этим. После похорон Катрин он станет твоим, — объяснила королева.

— Станет моим?.. — прошептала потрясенная Хулиана.

— Меня беспокоит только мой внук Пьер. Катрин использовала Лафита, чтобы передать тебе сына. Мы с дочерью поможем тебе выполнить эту миссию. И прежде всего нужно, чтобы ты была рядом с отцом ребенка и сделала его спокойным и счастливым.

— Жан не из тех мужчин, кто может быть спокойным и счастливым, он корсар, авантюрист…

— Я дам тебе специальные снадобья и научу ублажать его в постели, как научила Катрин двенадцать лет назад.

— Я не из тех женщин… — пролепетала Хулиана, краснея.

— Не беспокойся, хоть ты, конечно, старовата для такой науки и голова твоя забита всякими глупостями, но Жан не заметит разницы. Мужчины — редкие олухи, они легко поддаются страсти, но мало что смыслят в истинном наслаждении.

— Мадам, я не стану пользоваться уловками куртизанки и магическим зельем!

— Ты любишь Жана, девочка?

— Да, — призналась Хулиана.

— Тогда тебе придется. Предоставь это мне. Ты сделаешь Жана счастливым и, возможно, сама познаешь счастье, но о Пьере ты должна заботиться, как о родном сыне, иначе будешь иметь дело со мной. Надеюсь, ты хорошо меня поняла?

Боюсь, любезные читатели, моего скромного дара недостаточно, чтобы описать, в какое уныние повергла эта весть несчастного Диего де ла Вегу. Следующий корабль отплывал на Кубу через два дня, юноша уже арендовал каюты, собрал вещи и был готов, если понадобится, силком утащить Хулиану из логова Жана Лафита. Он должен был любой ценой спасти свою любимую. Диего едва не потерял рассудок, узнав, что его соперник овдовел. Он бросился к ногам Хулианы, умоляя ее одуматься. Впрочем, это не более чем фигура речи. Юноша остался на ногах, он метался по комнате, размахивал руками, рвал на себе волосы, орал, а девушка невозмутимо молчала, и на прекрасном лице сирены играла бездумная улыбка. Попробуй уговори влюбленную женщину! Диего верил, что в Калифорнии, вдали от пирата, к его возлюбленной вернется разум, а он сам вновь обретет надежду. Ну что за глупость влюбиться в работорговца! Ведь сам Диего так же красив и отважен, как Лафит, только молод, честен, прямодушен, благороден и может предложить своей невесте достойную жизнь без убийств и разбоя. Он почти идеален и обожает Хулиану. Черт побери! Что еще нужно этой девушке? Ни один поклонник ее не устраивал! Никто не был слишком хорош! Но всего пара месяцев в душной Баратарии, и она уже готова позабыть того, кто целых пять лет терпеливо добивался ее расположения. Любой другой на его месте давно понял бы, что эта девица просто ветреная кокетка. Любой другой, но не он, Диего. Чувства застили ему разум, как это часто бывает со всеми влюбленными дураками.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24